10.Последнее тепло.
Март набирал силу. Солнце уже не просто светило, а грело, растопив последние замёрзшие лужицы на асфальте у подъезда. Это была суббота, та самая, тихая и липкая от домашнего счастья, которую потом будешь вспоминать сквозь годы боли, как самую яркую и самую жестокую иллюзию.
В квартире Волковых пахло так, как пахнет только в детстве: корицей, ванилью, мытыми полами и утюгом. Мама с самого утра колдовала на кухне. Пекла «Наполеон», папин любимый торт, дело долгое и хлопотное. Вероника помогала раскатывать тесто, прижимаясь лбом к маминой теплой спине в выцветшем ситцевом халате, вдыхая этот знакомый, уютный запах, который означал дом и безопасность. Она делала это в последний раз, сама того не ведая.
Милана, серьёзно насупившись, посыпала стол мукой, превращая всё вокруг, включая себя и кота Муську, в маленьких снеговиков. Кот, обычно ленивый, сегодня был беспокоен. Он то и дело вздрагивал, настораживал уши и смотрел на входную дверь, будто прислушиваясь к чему-то за её пределами.
Папа, отложив в сторону газету с кроссвордом, взялся за давно отложенный ремонт крана на кухне. Вероника, отмывая руки от теста, подошла и машинально смахнула седую прядь с его вспотевшего лба, жест, привычный с детства. Он кряхнул, но улыбнулся. Это тоже было в последний раз.
В три часа дня раздался осторожный, но уверенный стук. Муська внезапно выгнул спину и фыркнул в сторону двери. Вероника, вытирая руки, пошла открывать. На пороге стоял Валера. Не в своей боевой кожаной куртке, а в тёмно-синем свитере, который делал его плечи ещё шире, а зелёные глаза ярче на фоне смуглой кожи. В руках он держал коробку дорогих конфет «Красный Октябрь» и большой пакет с апельсинами, неслыханная роскошь.
- Заходи, заходи, Валер! - крикнула с кухни мама, даже не выглядывая. - Как раз к чаю!
Он переступил порог, и, как всегда, его присутствие чуть изменило атмосферу. Не нарушило, а добавило в неё что-то новое, мужское, слегка напряжённое. Он аккуратно поставил гостинцы на тумбочку, кивнул отцу.
- А, специалист прибыл, - отец оценивающе хмыкнул. - Глянь-ка, тут у меня шайбу, кажись, сорвало. Руки у тебя золотые, говорят.
Они склонились над разобранным смесителем. Валера слушал пояснения отца с почтительным вниманием, его шершавые, со шрамом на костяшке пальцы удивительно ловко управлялись с хрупкой резиновой прокладкой. Вероника, наблюдая, почувствовала, как в груди что-то тает и щемит одновременно. Он вписывался. Казалось невозможным,но вписывался.
Потом был чай. За большим столом, под смех Миланы, которая пыталась накормить Муську кремом от «Наполеона». Мама расспрашивала Валеру о работе, он отвечал немногосложно, но уважительно, и мама кивала, довольная. Отец рассуждал о политике, и Валера, к удивлению Вероники, поддерживал разговор, высказывая трезвые, пусть и грубоватые, суждения. Он был другим здесь. Мягче. Без своей уличной брони. И в его глазах, когда он смотрел на её семью, на этот шумный, тёплый хаос, светилась какая-то глубокая, почти болезненная нежность. Как будто он впервые в жизни грел руки у настоящего, не потухшего очага.
Счастье было таким полным, что стало страшно. Как будто на мир опустилось стекло, и она видела всё в последний раз: солнечный зайчик на кафеле, мамины руки, ловко режущие торт, папин затылок. И его,Валеру улыбающегося, с крошкой на щеке, которую Милана с торжествующим видом смахнула.
После чая Милана утащила его в комнату «посмотреть, как Муська научилась забираться на шкаф». Вероника пошла мыть посуду. Из комнаты доносился её восторженный щебет и его низкий, улыбающийся голос.
Она стояла у раковины, мыла мамин любимый стакан с синими васильками. И вдруг скользкие пальцы, нелепый выверт кисти. Стакан выскользнул, упал на кафель и разбился с тонким, звенящим звуком. Все замолчали. Наступила тягучая, неловкая тишина.
- Ничего, дочка, - первая опомнилась мама, подходя с тряпкой. - К счастью. Просто к счастью.
Но в её голосе прозвучала фальшивая нота. Муська жалобно мяукнул. Валера вышел из комнаты, его взгляд мгновенно оценил осколки на полу, а затем встретился с её глазами. В его зелёных глазах мелькнуло что-то быстрое, как тень, не суеверие, а тревожное понимание хрупкости всего этого.
Они вышли на балкон ,узкий, заставленный ящиками с прошлогодней землёй, чтобы покурить. Вероника не курила, просто стояла рядом, вдыхая холодный мартовский воздух, смешанный с запахом его табака.
- У тебя завтра что? - спросила она, прислонившись к перилам.
Он помолчал, выпуская струйку дыма.
- Дела. На Татарской. Надо встретиться с людьми.
- Какие дела? - её сердце, только что такое тёплое, ёкнуло.
- Обычные. - Он избегал её взгляда. - Там один тип,Хайдер с Хади Такташа. С ним надо поговорить. По-хорошему. Вова говорит, пора границы обговорить, пока мелочёвка не началась.
Хайдер. Имя, которое она слышала в подвале сквозь дым и матерщину. Не крупная шишка, но опасная, амбициозный, жестокий и непредсказуемый.
- Опасно? - тихо спросила она.
Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула привычная, стальная уверенность.
- Не для меня. Всё под контролем, малышка. Просто деловая встреча. Договоримся и разойдёмся. Вова будет там, Кощей на связи. Всё чётко.
Он говорил убедительно, но где-то в глубине его взгляда, в едва уловимом напряжении плеч, она уловила фальшь. Не ложь, а желание её успокоить. Это было хуже.
- Пообещай, что будешь осторожен, - выдохнула она, хватая его за рукав.
Он раздавил окубок о бетонный парапет, повернулся к ней и взял её лицо в ладони.
- Обещаю. Вернусь к тебе целый и невредимый.
Он поцеловал её. Медленно, нежно, как будто запечатывая это обещание. В его поцелуе была любовь, тоска и что-то ещё: тень того свинцового груза, который он всегда нёс на своих плечах.
Вернувшись в квартиру, они застали странную сцену. В прихожей, не снимая пальто, стояли два незнакомых мужчины в спортивных костюмах. Лица обычные, но глаза быстрые, бегающие. Один стоял чуть впереди, его левая рука была неестественно прижата к боку, подкладка куртки оттягивалась под чем-то тяжелым и угловатым.
Отец разговаривал с ними у входной двери, его спина была неестественно прямой, а голос слишком ровным, протокольным.
- ...уже всё сказал, ребята. Претензий не имею. Дело было давно, срока давности прошли. Так что давайте не будем.
- Мы просто поговорить, Владимир Иваныч, - сказал тот, что стоял впереди. Голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная нить. - Для ясности. Чтобы потом недоразумений не вышло.
- Ясность уже есть, - отрезал отец. - И гостей у меня семья. Неудобно.
Его взгляд скользнул в сторону кухни, где они замерли с Валерой. Преображение Валеры было мгновенным и пугающим. Вся домашняя мягкость испарилась. Его тело стало собранным, готовым к действию, плечи распрямились, а взгляд стал плоским, холодным, сканером, скользнувшим по незваным гостям, оценив их стойку, неестественную выпуклость под курткой, расстояние до выхода. Он сделал бесшумный шаг вперёд, встал чуть впереди Вероники, не загораживая полностью, но занимая позицию. Его правая рука была расслаблена, но висела близко к карману джинсов, где лежал складной нож, верный спутник.
Незнакомцы заметили его. Их взгляды встретились, промерили друг друга. В воздухе повисло молчание, густое и опасное, наполненное невысказанными угрозами.
- Ладно, - наконец сказал тот, что был впереди. - Зайдём в другой раз. В более подходящей обстановке. Всего доброго.
Они кивнули отцу, бросили быстрый, ничего не выражающий взгляд на Валеру и вышли. Дверь закрылась.
В прихожей стало тихо. Отец тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, и на миг он показался по-настоящему старым. Валера медленно расслабил плечи, но глаза оставались настороженными.
- Пап, что это было? Кто это? - вырвалось у Вероники.
- Да так... старые знакомые, - отмахнулся отец, избегая её взгляда. - По делам молодости. Ничего страшного.
Но когда он посмотрел на Валеру, в его глазах читалась не просто благодарность, а нечто более важное, передача какого-то тяжёлого знания.
- Всё в порядке, Владимир Иваныч? - тихо, по-мужски, спросил Валера.
- Пока да, - буркнул отец. Он подошёл ближе, понизил голос. - Спасибо, что не встрял. Сам видишь, нарываются. Ты, парень, правильный. Держись за неё. У меня... не всё чисто было в молодости. Расплата, знаешь ли, она приходит, когда её не ждёшь. Лучше бы она не ко мне, а к ним... - он кивнул на дверь, за которой ушли незваные гости.
Это было признание. И предупреждение.
Инцидент попытались замять. Мама, бледная, но собранная, достала новый чайник. Вечер попытались спасти. Но трещина уже прошла по хрустальному шару их счастья. Милана, уловив напряжение, нарисовала картинку: корявыми кружками папа, мама, она, Верка, Валя и четыре лапки Муськи. Все в ряд. Потом взяла чёрный карандаш и, задумчиво, провела жирную черту через маму и папу.
- Ой, испортила, - равнодушно сказала она и побежала к коту.
Вероника вздрогнула. Валера резко отвернулся к окну.
Он ушёл раньше, чем планировал. На прощанье крепко обнял её в прихожей, прижал к себе так сильно, что рёбра затрещали, будто хотел вобрать её в себя, запомнить навсегда тепло её тела, запах её волос.
- Не думай о плохом, - прошептал он, и его губы коснулись её виска. - Всё будет хорошо. Я всё решу. Поверь мне.
- Просто вернись, - выдохнула она в его свитер, чувствуя, как подступают слёзы от беспомощности и леденящего душу предчувствия.
Он ушёл. На пороге, надевая куртку, он ещё раз обернулся, и его зелёные глаза в последний раз встретились с её голубыми. В них была любовь, тоска и какая-то твёрдая, страшная решимость.
Дверь закрылась. Вечер вроде бы продолжился, но был уже отравлен. Папа смотрел телевизор, но взгляд его был пустым и устремлённым вдаль. Мама тихо перебирала вещи в шкафу. Вероника убирала на кухне, и каждый скрип в подъезде, каждый гулкий шаг на лестнице заставлял её сердце бешено колотиться.
Ложась спать, она долго ворочалась. В ушах стоял его голос: «Всё будет хорошо». И вид этих двух мужчин с бегающими глазами и неестественной выпуклостью под курткой. И лицо отца, внезапно постаревшее, когда он сказал: «Расплата приходит, когда её не ждёшь». Плохое предчувствие, тяжёлое и липкое, как смола, заползало в сердце, вытесняя оттуда остатки сегодняшнего тепла.
За стеной Милана во сне что-то бормотала: «Валя, не уходи... там в темноте монстры...»
Вероника не знала, что это последний вечер, когда её мир будет целым. Последний вечер, когда запах маминого «Наполеона» будет просто запахом счастья, а не призраком, преследующим её в кошмарах. Последний вечер, когда она ляжет спать просто Вероникой - девушкой с семьёй, домом и будущим, пусть и тревожным.
Сквозь тонкую стену сна ей уже мерещился далёкий, но неумолимо приближающийся вой сирен, едкий запах гари и чей-то отчаянный, сорванный крик, в котором она с ужасом узнавала собственный голос. Но это было завтра. А сегодня было ещё только сегодня. И она, зарывшись лицом в подушку, ещё пахнущую домом, изо всех сил старалась в это верить, цепляясь за уходящее тепло, как утопающий за соломинку.