9. Перед грозой
Март принёс оттепель. Снег на крышах осел, обнажив ржавый шифер, а в воздухе пахло сырой землёй и надеждой. Для Вероники и Валеры это было время, когда любовь перестала быть битвой и стала просто... жизнью. Неровной, колючей, но своей.
Он научился не взрываться, а сжимать кулаки в карманах, когда её кто-то задевал взглядом. Она научилась гасить его вспышки не поцелуем в щёку, а одним спокойным взглядом или прикосновением к руке. Это была странная алхимия : огонь и лёд, смягчающие друг друга.
Они часто бывали у неё дома. Для Валеры квартира Волковых стала святилищем. Он сидел на кухне, слушая, как папа кряхтит над разгадыванием кроссворда, помогал маме чинить сломавшуюся мясорубку с сосредоточенностью сапёра, а по вечерам играл с Миланой и Муськой в дурацкую игру : катал по полу грецкий орех, за которым котёнок носился как угорелый. На его обычно напряжённом лице в эти моменты появлялось выражение такой мирной, непривычной усталости, что Вероника ловила себя на мысли: «Вот таким он должен быть всегда». Её семья принимала его безоговорочно. Отец, оценив его «золотые руки», теперь ворчал: «Хоть кто-то кроме меня в доме мужиком работает». Мама подкармливала пирожками и смотрела на них обоих тёплым, знающим взглядом. Милана звала его просто «Валя» и висела у него на шее.
***
В подвале «Феникса» царило оживление другого рода. Кощей, попивая чай из своего фаянсового стакана, смотрел на Валеру, который что-то деловито объяснял Марату, и качал головой. Рядом, развалившись в кресле, сидел гость : вернувшийся из Афгана Вова Суворов, по кличке Адидас.
Вова был не похож на уличных пацанов. Двадцать восемь лет, каштановые волосы, аккуратные усы,спортивная, подтянутая фигура в хорошем свитере и военных штанах. Держался с лёгкой, небрежной уверенностью человека, который повидал настоящее пекло и теперь никуда не спешит. Его манеры были почти что джентльменскими, голос бархатным баритоном. Но в спокойных серых глазах таилась сталь, а на руке тонкий шрам от осколка.
— Ну что, Вовка, принимай дела, — с лисьей усмешкой сказал Кощей. — Отдохнул на курорте государственном, теперь пора потихоньку в строй. Район застоялся без хозяйской руки.
— Соскучился, значит, — улыбнулся Вова, и улыбка у него была обаятельной, но не доходящей до глаз. Его взгляд скользнул по Валере. — А Турбо-то наш… я смотрю, совсем другим стал. Неужели поумнел пока меня не было?
Кощей фыркнул.
— Поумнел, хех. Скорее, с ума сошёл. Голову потерял, Вова. Полностью. Из-за одной голубоглазой художницы.
Вова поднял бровь с искренним интересом.
— Да ну? Нашего железного Турбо? Это надо видеть.
— Увидишь, — пообещал Кощей. — Сегодня же. У вас же там вечеринка в честь твоего возвращения. Он её, конечно, приведёт.
Вечеринка у Суворовых, пока родители были в отпуске, стала событием. Съехалась вся «элита» района и дружественных группировок. Музыка гремела из мощных колонок : «Ласковый май», «Мираж», «Кар-мэн». Столы ломились от еды и выпивки.
Вечер. Вероника долго крутилась перед зеркалом в комнате, поправляя складки на синем платье. Оно было простым, но сидело на ней безупречно, оттеняя бледную кожу и делая глаза невероятно яркими. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась мама с утюгом в руках.
— Ну-ка, повернись, — сказала она, осматривая дочь профессиональным взглядом. — Подол ровный... Ты очень красивая, Верунчик. — Мама положила утюг, поправила прядь волос у её виска. В её глазах светилась и радость, и лёгкая тревога. — Он... Валерий, он тебя точно проводит? И домой потом?
— Конечно, мам. Мы с Катей и Вахитом.
— Ладно, — мама вздохнула. — Только ты... будь осторожна, доченька. На той вечеринке будут разные люди. Ты же у нас умная. Не теряй голову.
— Не потеряю, — улыбнулась Вероника, целуя маму в щёку.
В гостиной папа, отложив газету, посмотрел на неё поверх очков и одобрительно хмыкнул:
— Красавица у нас растёт. Только смотри, чтобы тот твой рыцарь там себя прилично вёл. А то я ему...
— Пап! — засмеялась Вероника, а Милана, катавшаяся по ковру с Муськой, подняла голову:
— Верка, ты как принцесса! Валя, когда придёт, тоже так скажет!
***
Он пришёл, когда уже смеркалось. Открыла мама. Валера, обычно такой уверенный на её пороге, на этот раз стоял чуть скованно, в чистой рубашке под кожаной курткой, с букетиком мимоз в руке, жёлтых, пушистых, пахнущих весной.
— Тёть Маш, здравствуйте. Это... ну, к празднику.
— Ой, Валер, ну что ты, заходи, — мама, тронутая, приняла цветы. — Верунчик, к тебе пришли!
Когда Вероника вышла в прихожую, он замер. Букет в его руке слегка дрогнул. Он смотрел на неё не секунды, а целую вечность, и в его зелёных глазах смешалось столько всего: восхищение, растерянность, гордость и какая-то почти детская незащищённость. Воздух в прихожей сгустился. Даже мама, наблюдавшая из кухонного проёма, затаила дыхание.
— Ты... — голос у него сорвался, и он с силой сглотнул. — Ты, Рона, просто... с ума сойти. Красивая. Прямо... ну, самая красивая.
Он произнёс это тихо, сбивчиво, как признание, вырвавшееся помимо воли. И от этой неловкой искренности у Вероники перехватило дыхание сильнее, чем от любого гладкого комплимента.
— Спасибо, — прошептала она, и её щёки запылали. — И... тебе спасибо. За цветы.
Он молча кивнул, сунув руки в карманы, словно не зная, что с ними делать дальше. Мама, нарушая момент, ласково сказала:
— Ну, идите уже, красавцы, а то опоздаете. И, Валер, ты уж её... в целости и сохранности.
— Обязательно, — твёрдо ответил он, и в его голосе прозвучала та самая, привычная ответственность. Он взял Веронику под локоть, и его прикосновение, обычно такое уверенное, сейчас было на удивление бережным.
За ними заехали Вахит с Катей на старенькой «копейке» его матери. В машине гремела кассета с «Ласковым маем», они пели все вчетвером, громко и фальшиво, смеялись, и Валера, положив руку на подголовник за её спиной, смотрел на неё так, будто боялся, что она вот-вот растворится в этом счастливом вечернем воздухе.
На вечеринке они держались вчетвером. Познакомились с Наташкой, девушкой Вовы, милой, кудрявой блондинкой-медиком, которая смотрела на своего усача с обожанием. Увидели Марата с его Айгуль, хрупкой скрипачкой со светлыми волосами и умными глазами. Мир странно переплетался: бандиты и музыканты, медики и художницы.
Вова Адидас, настоящий хозяин вечера, подошёл к ним сам. Обнял Валеру, похлопал по плечу Вахита, галантно поцеловал руку Веронике и Кате.
— Так вот она, причина всеобщего переполоха, — сказал он Веронике, и в его глазах светились не похоть, а живой, одобрительный интерес. — Кощей не врал. Очаровательны. И, говорят, талантливы. Наш Турбо, я смотрю, вкус утончённый приобрёл.
Валера лишь хмуро кивнул, но Вова, кажется, всё про него понял с первого взгляда. «Потерял голову. Полностью».
Вечер был в разгаре. В комнате густо пахло сигаретами, дорогим одеколоном и жареной курицей. Валера, выпивший немного для храбрости, стал чуть развязнее, но в основном не отпускал руку Вероники. Пока Вова и Кощей в углу о чём-то серьёзно совещались, к их компании присоединился один из гостей , Сергей, по кличке «Серый», из дружественной группировки с Северного. Мужчина лет тридцати, в дорогой кожанке, с неприятным, цепким взглядом.
Он сразу начал «катить бочку» на Веронику. Говорил громко, навязчиво, сыпал «комплиментами», которые больше походили на оценки товара.
— О, а это чьи такие прелести? Турбо, не жадничай, познакомь народ с такой красотой! Девушка, выпей со мной за знакомство! А может, танцевать пойдём? Ты же, наверное, пластичная, раз художница...
Он то и дело пытался коснуться её руки, перегородить ей путь. Вероника, чувствуя, как закипает Валера рядом, отвечала с холодной вежливостью, отстраняясь. Катя сжимала руку Вахита, который смотрел на Серого своими каменными глазами, но молчал, не его территория, не его разборки.
Валера первое время сжимал челюсти, пытался сдержаться. Но когда Серый, уже изрядно набравшийся, наклонился к Веронике, обняв её за плечи, и прошептал что-то на ухо, его терпение лопнуло.
Всё произошло за секунды. Валера рванулся вперёд с рычанием, которого от него ещё никто не слышал, животным, полным чистой ярости. Он не говорил, не предупреждал. Его кулак со всей силой врезался Серому в челюсть. Раздался глухой, кошмарный хруст. Серый рухнул на пол, опрокинув столик с бутылками. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только хрипом поверженного и тяжёлым дыханием Валеры.
— Ты... Ты сука! — заорал он, уже не контролируя себя, набрасываясь на лежащего. — Руки приложил к ней! Я тебе их поотрубаю!..
Его оттащили с трудом. В дело вступили Вахит и подскочившие пацаны. Валера вырывался, слепой от ярости, его зелёные глаза горели нечеловеческим огнём. Вероника стояла, прижав ладони ко рту, в ужасе. Она видела его злым, вспыльчивым, но никогда таким, зверем, готовым убить.
На шум пришли Вова и Кощей. Кощей одним взглядом оценил ситуацию. Вова, без тени улыбки, спокойно приказал:
— Уведите Серого. Приведите в чувство. И выведите Турбо на воздух. Пусть остынет.
Потом он повернулся к Кощею, и в его голосе прозвучала лёгкая укоризна:
— Говорил же, потерял голову. Полностью. За женщину так палить непрофессионально. Опасно.
Кощей тяжело вздохнул, глядя на то, как Вахит и Марат уводят бледного, трясущегося от адреналина Валеру.
— Любовь, Вовка, — сказал он с каким-то странным, почти философским сожалением. — Она или окрыляет, или сжигает дотла. Нашего, похоже, сжигает.
На улице, у чёрной «девятки» Вахита, Валера, прислонившись к капоту, дрожал. Не от холода. От выплеснутой яроции и дикого стыда. Вероника подошла, не решаясь прикоснуться.
— Идиот, — прошептала она, и в её голосе были и слёзы, и злость. — Ты что наделал?
— Он... он к тебе прикоснулся, Рона...— выдавил он, не глядя на неё.
— И что?! Я бы сама ему дала пощёчину! Но не... не это! При всех! Ты же ...
— Мне плевать! — он резко обернулся, и в его глазах снова вспыхнул огонь, но теперь это была боль. — Я не могу! Видеть, как они... Не могу терпеть!
В этот момент из дома вышел Вова. Спокойный, невозмутимый. Он подошёл, закурил, протянул пачку Валере. Тот машинально взял.
— Успокоился? — спокойно спросил Вова.
Валера молча кивнул, избегая его взгляда.
— Женщина твоя, я вижу, правильная. Умная. Красивая, — говорил Вова, выпуская дым кольцами. — Цени такое. Но запомни, Валера: настоящая сила не в том, чтобы вломить кому-то за взгляд. Настоящая сила в том, чтобы все знали: даже мысль о ней тебе дорого обойдётся. А для этого нужна не кулаки, а голова и репутация. Которую ты сегодня чуть не разнёс к херам из-за какого-то Серого-говна. Понял?
Валера молча кивнул снова. Урок был преподан не криком, а тихим, неоспоримым авторитетом.
— Завтра переговорим с Серым формально. А теперь вези свою девушку домой. Вы оба сейчас вида не самого лучшего.
Они ехали обратно в машине Вахита. Было тихо. Катя прижалась к Вахиту. Вероника смотрела в окно на проплывающие огни. Валера сидел, сжав кулаки на коленях, и смотрел в темноту.
Он провёл её до подъезда. В свете фонаря его лицо было не просто бледным, оно было измождённым, будто после долгой болезни. Тень от ресниц падала на щёки, делая его вдруг очень разбитым и беззащитным.
— Прости, — хрипло сказал он, и это слово было вырвано из самой глубины, с болью. — Я... всё испортил. Опять.
Она смотрела на него — на этого взъерошенного, яростного парня, который только что чуть не убил человека из-за неё. Который мог быть нежным с её сестрой и грубым со всем миром. В её душе боролись два чувства: леденящий ужас от того, на что он способен, и... странная, предательская жалость. Нет, не жалость. Понимание. Он как дикое животное, загнанное в угол своей же любовью, не знающее, что с ней делать, кроме как защищать зубами и когтями.
— Не испортил, — тихо сказала она, и её голос прозвучал устало. — Но, Валера... я не могу так. Я не могу каждый раз бояться, что из-за косого взгляда начнётся война. Я не хочу быть причиной... этого. — Она махнула рукой в сторону улицы, где остался весь тот кошмар.
Он слушал, не перебивая, и с каждым её словом его плечи опускались всё ниже.
— Понял, — он кивнул, и в этом кивке была не покорность, а тяжёлое, выстраданное решение. — Больше не будет. Даю слово. Я... я научусь. Для тебя научусь.
Он не просил прощения снова. Не оправдывался. Он дал слово. И для человека его круга это значило больше любой клятвы. Он не поцеловал её. Просто сжал её руку в своей,сильно, до боли, будто пытаясь через это прикосновение передать всё, что не мог высказать. Потом развернулся и зашагал в темноту, его широкая спина быстро растворилась в ночи.
Вероника поднялась домой. В квартире пахло пирогами и покоем. Родители уже спали. Она прошла в комнату, к спящей Милане, поправила на ней одеяло. Котёнок Муська мурлыкал у неё в ногах. Всё здесь было тихим, тёплым, безопасным. А там, за стенами, бушевал мир её Валеры : жестокий, непредсказуемый, полный страстей и опасностей. И она, стоя на границе этих двух миров, впервые с ужасающей ясностью осознала, что выбрала не человека. Она выбрала стихию. И теперь должна либо научиться ею управлять, либо быть сметённой.