8. Родные стены.
Февраль сдавал позиции, с крыш звонко падали сосульки, а в душе у Вероники царил странный, двойной климат. С одной стороны яростное солнце новой, запретной близости. С другой лёгкий, постоянный морозец осознания: она зашла слишком далеко, чтобы отступать.
Валера не стал вдруг галантным кавалером. Его «ухаживания» больше напоминали обучение выживанию с элементами скандала. Он мог провести её через весь город, чтобы показать «правильные» и «неправильные» дворы, а через пять минут взорваться из-за того, что она слишком долго разговаривала с продавщиком в булочной. Но теперь в его вспышках читалась не столько дикая ревность, сколько паническая попытка контролировать то, что контролю не поддавалось : её свет, её независимость, её связь с другим, чистым миром.
Их ссоры стали ритуалом. Громкими, колючими, после которых они расходились, оба растрёпанные и злые, чтобы через час он молча появлялся у её подъезда с двумя банками «Буратино», белым знаменем перемирия.
***
Мама Вероники уже не спрашивала: «Это твой кавалер?». Он стал частью домашнего пейзажа, как котёнок Муська. «Валерий, заходи, пирожков только достала», - встречала она его на пороге. Она видела в нём не «универсамовского Турбо», а сильные руки, которые таскали сумки, чуткое сердце, подбиравшее котят, и странную, почти болезненную заботу о её дочери, выражавшуюся в том, что он дежурил под окнами, если она задерживалась.
Папа, инженер с завода, впервые увидел Валеру в их доме за воскресным обедом. Смотрел молча, оценивающе, поверх очков. Потом, когда Валера, ни слова не говоря, встал и убрал со стола, сам помыл посуду, оттирая засохший компот с тарелок с сосредоточенным усердием сапёра, отец хмыкнул и сказал: «Дел не боится, это хорошо». Это была высшая похвала.
Для Валеры же дом Волковых стал откровением. Он сидел за их кухонным столом, под мамины расспросы и щебет Миланы, и чувствовал, как внутри тает какой-то вечный, сковавший его лёд. Здесь не надо было быть настороже, выстраивать стену, быть сильнейшим. Здесь можно было просто быть. Он смотрел, как Вероника возится с сестрой, как папа ворчит на телевизор, как мама суетится у плиты, и в его зелёных глазах появлялось выражение тихого, почти болезненного изумления. Такой семьи у него никогда не было. Такое тепло было для него диковинкой, за которой он наблюдал, как учёный за неизвестным явлением, боясь спугнуть.
***
Однажды вечером они все собрались в подвале «Феникса», уже почти открытого видеосалона. Катя с Вахитом сидели в углу на ящиках. Она что-то щебетала, он слушал, изредка кивая, и его каменное лицо казалось менее суровым. Вахит, этот молчаливый утёс, оттаивал. Медленно, как весенняя почва, но верно. И в его преданности Кате была та же абсолютная, нерассуждающая сила, что и в Валере, только выраженная не взрывами, а тишиной.
Потом Валера с Вахитом что-то горячо обсуждали у стойки : какие-то поставки, какие-то «пацаны с Южного», которые лезли не в своё дело. Голоса начали нарастать.
- Я же говорю, надо жёстко! - рявкнул Валера, стукнув ладонью по стойке. Вся его фигура была напряжена, как тетива лука. - Показать раз и навсегда, чтобы неповадно было! А то ты со своим «по-тихому»... они это за слабость примут!
- Это не слабость, это голова, - спокойно, но твёрдо парировал Вахит. Его низкий голос резал напряжение, как тупой нож. - Сейчас, когда всё на лад надо выводить, лишний шум только Кощея подведёт. И нас всех.
- Да мне похуй ! - Валера вспыхнул, зелёные глаза загорелись знакомым яростным огнём. Он сделал шаг к другу, сжав кулаки. Казалось, ещё секунда, и это перерастёт не просто в спор, а во что-то большее. - Я не буду ползать перед этими...
Вероника, сидевшая рядом на стуле и до этого лишь наблюдающая, почувствовала, как знакомый холодок страха и раздражения пробежал по спине. Опять. Вечный взрывной характер. Вечная готовность решать всё силой.
И тут её собственное терпение лопнуло. Не от страха, а от бешенства. От усталости от этой вечной бравады. Она резко встала, шагнула между ними и, прежде чем он успел опомниться, встала на цыпочки и звонко, влажно чмокнула его в самую середину горящей от гнева щеки.
Звук поцелуя прозвучал в натянутой тишине подвала нелепо и оглушительно.
Всё замерло. Гнев на лице Валеры сменился абсолютным, полным ошеломлением. Он замер, широко раскрыв глаза, глядя на неё, как будто она только что выстрелила в него из ракетницы. Даже Вахит приподнял бровь, что для него было равноценно громкому смеху.
- Что... - начал Валера, но голос его сломался.
- Замолкни, - тихо, но чётко сказала Вероника, не отводя от него взгляда. Её голубые глаза, обычно такие ясные, сейчас были тёмными и твёрдыми. - Просто замолкни на минуту.
Она взяла его за руку, его ладонь была влажной и горячей, и потянула за собой, прочь от стойки, в их бывшую комнату под лестницей, теперь служившую складом. Зашла, закрыла дверь ногой и отпустила его руку.
Он стоял, дыша неровно, всё ещё смотрел на неё с тем же ошарашенным выражением. На его щеке осталось влажное пятно от её помады.
- Рон,ты... ты что это, - выдавил он наконец.
- Это чтобы ты остыл, - перебила она, скрестив руки на груди. - Вы оба взрослые парни, а орёте как мальчишки во дворе. Вахит прав. Шум сейчас ни к чему. Ты сам это знаешь, просто упрямишься.
- Он не понимает... - начал он снова, но уже без прежней ярости, больше с обидой.
- Он понимает лучше, потому что у него в голове не одни эмоции! - Вероника повысила голос. - Ты всегда так! Сначала кулаки, потом думать! Может, хватит?
Они стояли в тесной комнате, лицом к лицу, и напряжение между ними сменилось с прежнего, мужского, на другое, личное, острое.
- Ты думаешь, мне легко? - прошипел он, делая шаг вперёд. Теперь он смотрел на неё не с яростью, а с какой-то мучительной болью. - Видеть, как они лезут? Знать, что могут тебя, Катю... вас тронуть, чтобы до меня добраться? А я должен «по-тихому»?
- Ты должен быть умным! - она ткнула пальцем ему в грудь. - Чтобы защищать, а не просто крушить всё вокруг! Я не хочу, чтобы тебя из-за этой тупой драки... - она запнулась, сглотнула ком в горле.
Он поймал её руку, прижал ладонь к своей груди, где сердце билось часто и глухо.
- Боишься за меня? - тихо спросил он, и в его голосе прозвучало что-то новое: уязвимость, смешанная с надеждой.
- Да, чёрт возьми, боюсь! - выдохнула она, и слёзы, которых она не хотела, предательски выступили на глазах. - Потому что ты... ты идиот, который не знает другой силы, кроме кулаков. А мне... ты нужен целый. Не герой. Не уличный пацан. Просто... целый.
Он замер. Смотрел на её влажные глаза, на дрожащие губы. И вдруг вся его броня: гнев, упрямство, привычная агрессия, рассыпалась в прах. Он потянул её к себе, обнял так крепко, что у неё перехватило дыхание, и прижал лицо к её шее.
- Прости, - прошептал он в её волосы, и его голос дрожал. - Прости, Роночка. Я... я не умею по-другому. Но научусь. Клянусь. Для тебя научусь.
Потом он отстранился, взял её лицо в свои шершавые ладони и медленно, нежно, как боится разбить, поцеловал. Не в щёку. В губы. Это был не страстный, а какой-то пронзительно-нежный поцелуй, полный обета и покаяния. В нём не было ничего от Турбо. Это был просто Валера. Её любимый Валера.
Когда они вышли, держась за руки, Катя и Вахит сидели на тех же ящиках. Вахит по-прежнему был невозмутим, но уголок его рта дёргался. Катя сияла, как ёлочная гирлянда.
- Ну что, помирились? - спросила Катя с притворной невинностью.
- Заткнись, Кать. - беззлобно бросил Валера, но пальцы его сплетались с пальцами Вероники ещё крепче.
Вахит молча кивнул ему, и в этом кивке было всё: понимание, одобрение и тихая радость за друга, который наконец-то нашёл не просто девчонку, а свой якорь и свой главный, не штурмовой, а оборонительный рубеж.