Кто боится Волчицу ? | Турбо

Я помню тот вечер. Не ту первую кровь, а то, что было до. Когда впервые поняла, что страх можно не просто терпеть, а вывернуть наизнанку. Превратить в лезвие. Ещё не моё, но уже близко. Они тогда смотрели на меня как на диковинку. А я смотрела на них и училась.

5глава.

Плакат висел на стене, и «Цербер» смотрел на подвал пустыми глазами-прорезями. Работа была сделана идеально. Кощей прибыл не один, а с двумя мужчинами в добротных, не по-районному строгих пальто и… с девушкой.

Она была частью их круга. Лет двадцати пяти, в элегантном, тёмно-синем кашемировом пальто, с идеальной укладкой волос цвета тёмного мёда. Она держалась с лёгкой, снисходительной грацией, изучая помещение через полуопущенные ресницы. Её взгляд, умный и холодный, скользнул по Веронике и Кате, задержался на мгновение и отскочил, как от чего-то незначительного. Её звали Алиной, как представил Кощей. «Наш бухгалтер и правая рука», — сказал он, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. Она кивнула девушкам, улыбнулась тонкими, подведёнными губами, и всё в этой улыбке говорило: «Я здесь из другого измерения».

Кощею плакат понравился безумно. Он устроил мини-приём: достал бутылку импортного коньяка, за стол сколотили из досок. Выпили за открытие, за «Феникс», за талантливых художниц. Подвал на мгновение стал почти респектабельным. Все говорили громко, смеялись. Все, кроме Валеры.

Вероника видела, как он изменился. Весь его напускной лоск «Турбо», вся уличная расслабленность испарились. Он стоял чуть в стороне, внимательный и жёсткий, как пружина. Его глаза не улыбались. Они следили. За гостями, за Кощеем, за дверью. Когда Алина, поправляя прядь волос, задала ему какой-то вопрос о проводке, он ответил коротко и чётко, почти по-военному, глядя не на неё, а куда-то в пространство за её плечом. В его позе читалось не неловкость, а готовность. Как у солдата на передовой, когда в окоп приезжает высокое начальство. Эта картина; шикарная Алина с бокалом и напряжённый, суровый Валера,врезалась Веронике в память. Она увидела пропасть между его миром и её школьным двором. И поняла, что эти несколько недель она болталась где-то на краю этой пропасти, даже не подозревая о её глубине.

Катя же в этот вечер совершила подвиг. Напившись для храбрости глотком коньяка (от которого скривилась), она затащила Вахита в их бывшую комнатку под лестницей.

— Я, наверное, дура, — выпалила она, краснея. — Но ты мне… нравишься. Просто скажи, чтобы я не дурачилась и не смотрела на тебя как на икону. Мне надо знать.

Вахит, этот каменный идол, смотрел на неё своими невыразительными карими глазами. Потом медленно, будто совершая самое сложное действие в жизни, поднял руку и положил свою огромную, шершавую ладонь ей на макушку. Не погладил. Просто положил, как бы измеряя. Потом наклонился и тихо, почти неслышно, поцеловал её в лоб. Ни слова. Но в этом молчаливом жесте было больше правды и обещания, чем в любых клятвах. Катя вышла из комнаты сияющая, с мокрыми от слёз глазами и твёрдым знанием, что её чувства не фантазия.

Гости уехали вместе с Алиной, унося с собой атмосферу чужой, взрослой жизни. Кощей похлопал Валеру по плечу, что-то сказал на ухо и удалился. Подвал снова стал просто подвалом пахнущим краской, пылью и мужским потом.

Вероника собирала свои кисти. Он подошёл, когда вокруг никого не было.

— Всё? — спросил он, глядя не на неё, а на её руки, складывающие инструменты в коробку.

— Всё, — кивнула она.

— Хорошо сделала.

— Спасибо.

Пауза повисла тяжёлым, невысказанным вопросом. Потом он сказал то, чего она не ожидала. Не про чувства, не про девушку. Про опасность.

— Ты сегодня их видела,Рон. — его голос был низким и ровным. — Тех, кто с Кощеем приехал. И её. Запомни их. И запомни главное: если такие когда подойдут — говори, что ты под Кощеем. Сразу. Не думай. Поняла?

Он смотрел на неё теперь прямо, и в его зелёных глазах не было ничего, кроме суровой серьёзности. Он не объяснял, не пугал. Он давал инструкцию по выживанию. И в этом была страшная близость: он делился с ней частью своей правды, своей улицы.

— Поняла, — тихо сказала она.

Он кивнул, развернулся и пошёл помогать Зиме грузить ящики. Их разговор был исчерпан. Но между ними теперь висело не напряжение влечения, а мрачное братство по оружию, которого у неё ещё не было.

Вечером она вышла в магашин за хлебом. Потому что в квартире стало нечем дышать, от мыслей, от контраста между блеском Алины и наставлением Валеры.

Её остановили у гаража. Не пьяный дерибан. Двое. Молодые, трезвые, в спортивных костюмах. Они вышли из тени синхронно, блокируя путь.

— О, художница, — сказал тот, что постарше, с узким лицом. — Слышали, ты у Кощея деньгу грела. На нашей земле. Общественный фонд, понимаешь, надо пополнять. За место.

Это был не грабёж. Это была проверка. «Сбор дани» и вопрос: чья ты?

Сердце у Вероники ушло в пятки, в горле пересохло. Она вспомнила испуганного Валеру рядом с гостями, его напряжённую спину. И потом его слова, сказанные тихо, но чётко: «Говори, что под Кощеем».

Она не закричала. Не попыталась вырваться. Она подняла голову и посмотрела в узкие, насмешливые глаза того, кто говорил. И её собственный голос прозвучал в морозном воздухе странно ровно, почти бесцветно:

— Вы с Кощеем разборки затеваете? Идите к нему. Я по его заказу работала. Он платил. Его вопросы — к нему. Мне домой надо.

Она не просила. Она констатировала и переводила стрелки. И это сработало. Насмешка в глазах у парня дрогнула, сменилась лёгким недоумением. Они ожидали страха, слёз, попыток откупиться. А получили холодную, почти административную отписку.

— Ты, сука, умная очень? — уже с проскальзывающей злобой процедил второй.
Вероника не успела ответить. Из темноты между гаражами, не спеша, вышел Валера. Он не появился внезапно. Он материализовался, будто был там всё время. Его лицо в свете далёкого фонаря было каменным.

— Она че , непонятно сказала? — его голос был тише зимнего ветра. — Она под Кощеем. Тронешь её — тронешь его. Тронешь его — тронешь меня. Сами пойдёте дальше или вас проводить?

Он даже не смотрел на них. Он смотрел куда-то в точку за их головами. Но в этой тихой фразе была такая плотная, неоспоримая угроза, что оба парня замерли. Им не хватило веса, чтобы спорить с именем Кощея, произнесённым таким тоном. Старший буркнул что-то невнятное, они развернулись и растворились в темноте.

Вероника прислонилась к холодному кирпичу. Тело дрожало мелкой дрожью, но внутри был странный, ледяной огонь.
Он подошёл, остановился в полушаге.

— Сегодня правильно сделала, — сказал он без одобрения, просто констатируя факт. — Только в следующий раз говори сразу моё имя. Оно здесь быстрее работает.

Он помолчал, глядя на неё так, будто видел не её, а кого-то другого, возможного.

— Ты в игре, Волкова. Сам того не хотел, но втянул. Будешь выныривать, помогу. Будешь идти дальше,научишься сама. Решай.

Он кивнул, развернулся и ушёл, не предлагая проводить. Его широкие плечи скрылись в темноте.

Дома, в ванной, она долго смотрела в зеркало. Лицо было бледным, но глаза… глаза горели. Руки не дрожали. Внутри не было паники. Было пустое, выжженное пространство, а в его центре твёрдый, холодный комок. Она только что не сломалась. Она использовала его слова как щит. И это сработало. Он признал это.

Она поймала себя на мысли, от которой по спине пробежал холодок, смешанный с диким, запретным азартом: «А что, если он прав? Что, если можно не бояться? Что, если можно заставить бояться тебя?»

Она погасила свет и пошла в комнату. Поцеловала спящую Милану, погладилa свернувшуюся клубком Муську. Всё было как всегда. Но внутри что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно. Это была не первая кровь. Но это была первая трещина в хрустальной скорлупе Вероники. Сквозь неё уже проглядывал стальной, безжалостный блеск будущей Волчицы. Выбора, по сути, уже не было. Игра начинается.