Пока мы не встретимся вновь

Этот день становился все хуже и мрачнее, Мирославу было сложно контролировать себя. Он хотел развернуться назад, побежать к Роме, все ему рассказать и извиниться. Но сдержался.

Каждый шаг, который отдалял Рому от него делал все больнее. Бил в самое сердце, не жалея. Терзал душу и заставлял умирать морально. Рука Мирослава скользнула к карману джинсов, в которых лежали маленькие беспроводные наушники. Он сделал глубокий вдох и краткий выдох, затем надел их и включив свой плейлист, под который он переставал сдерживать себя пошел дальше. Ему хотелось кричать, хотелось вернуться назад. Но нельзя. Нельзя.

Слезы текли сами по себе. Песни шли одна за другой, душа разрывалась все больше. Это была невыносимая боль.

Раньше Мирослав включал этот плейлист, когда ему было невозможно находиться в этом мире. И каждую ночь он погружался в музыку, растворялся в ней, уходил в свой мир. Так он успокаивал себя. Но иногда боль была настолько сильной, что просто музыки ему было крайне недостаточно.

Когда Мирослав переступил порог дома, сердце его всё ещё сжималось от боли, а слёзы, горячие и горькие, стекали по щекам. Он хотел незаметно прошмыгнуть в свою комнату, но не успел: с кухни донёсся голос, полный насмешки.

— А ты чего это ревешь? Из-за парня этого? — раздалось, и через миг мать появилась в коридоре. Шаги её были чуть замедленны, глаза блестели больше обычного, выдавая лёгкое опьянение, словно она вновь нашла утешение в лишнем бокале вина.

Конечно, какая тревога или забота о сыне — она о себе-то позаботиться не могла. В глазах Мирослава мелькнула боль, напоминающая о том, как мать, своим вечным хаосом и неопределённостью, разрушила всё, что ему было дорого. Это она вынудила его расстаться с Ромой, её беспечность и неспособность справиться с собственными проблемами сделали его жизнь нестабильной.

Её голос, полный легковесного веселья, обжигал хуже слёз, а его собственная беспомощность вдруг казалась громче любого слова, сказанного вслух.

Состояние Мирослава не позволяло ему ответить на вопросы матери. Грудь сдавливала тяжесть, и каждый вдох давался с трудом. Он отвернулся и пошёл по коридору, не глядя на неё. Он знал, к чему это может привести — её слегка выпившее состояние могло перерасти в вспышку раздражения, и тогда рука, которая никогда не утешала, могла подняться, чтобы ударить.

Добравшись до своей комнаты, Мирослав закрыл дверь и повернул замок, отгородившись от всего мира. Он понимал, что от матери не стоит ждать сочувствия — она бы всё равно не попыталась его утешить. Всё, чего он хотел, — чтобы его оставили в покое, чтобы за этой дверью он мог на миг почувствовать себя в безопасности, скрыться от боли и гнева, которые настигали его снаружи.

Мирослав скатился по двери на пол, закрыв лицо руками. Истинные эмоции были сильнее его самого.

— Прости меня, Рома. Прости. Прости. Прости, — шептал Мирослав, сидя в тишине своей комнаты. Голос его был тих и надломлен, словно обращённый в пустоту, но в каждом слове звучала искренняя мольба. Ему казалось, что если он повторит это достаточно раз, Рома сможет услышать его, почувствовать те же муки, что терзали его душу.

Он отчаянно желал оказаться в его объятиях — тёплых, нежных, полных любви, где все тревоги исчезали и мир казался проще. Мирослав хотел говорить ему, как сильно его любит, снова и снова, целовать его, чтобы вернуть то счастье, что было их. Но теперь, всё это казалось недосягаемым. Так близко, почти осязаемо, но всё же бесконечно далеко.

Мирослав приподнял голову с колен, рассматривая всю комнату. Теперь все возвращается. Все, что было до того, как в его жизни появился этот парень. Мальчик задержал взгляд на прикроватной тумбочке, которая казалась темным островком среди бескрайних волн полумрака. Он медленно подполз к ней, чувствуя, как ледяной холод пола впивается в колени. В голове шумело, а тишина комнаты словно впитывала его тяжелое дыхание.

Скрип ящика нарушил эту тишину, и от звука у мальчика на миг сжалось сердце. Из его глубины он осторожно вытащил маленькую коробочку — невзрачную и потерявшую блеск от времени. Она казалась легкой в руке, но была наполнена невыразимым тяжестью. Скрытые под тонкой крышкой, лезвия — острые, молчаливые и холодные, как сама боль, к которой он прибегал, когда тьма становилась слишком густой.

— Неужели моя любовь - моя вина в твоих глазах, мама, — сквозь слезы дрожащим голосом говорил Мирослав. С каждым новым шрамом Мирослав все больше разбивался, словно его кинули лицом об асфальт и добивали дальше. Но эта боль была сильнее. — Я просто хотел наконец понять что такое любовь. Хотел, чтобы меня наконец полюбили. Почему же... все обернулось так?

С каждой минутой Мирослав все больше погружался в этот омут. Уходил куда-то в другое измерение. Теряя все, что он так старательно берёг долгое время. Из этого пространства Мирослава начала вытягивать мелодия, та самая FACE - Антидепрессант. Она звучала где-то далеко. Очень далеко.

Мирослав протянул руку куда-то в сторону, куда откинул телефон, принимая звонок.

— Малыш, прости, я не должен был звонить, но... — голос Ромы звучал так близко, но так далеко. Но Мирослав перебил его.

— Рома... — голос Мирослава задрожал, и он с трудом удержался, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. Слезы безмолвно стекали по его щекам, обжигая кожу холодной горечью. — Я люблю тебя, — прошептал он, будто боясь, что, сказав это вслух, потеряет последние крохи надежды. И прежде чем дать волю отчаянию, он отключился.

Но даже простое движение пальца — нажатие на кнопку завершения вызова — оказалось почти непосильным. Казалось, в этот миг он перечеркнул всё: и свою любовь, и мечту, и себя самого. Он почувствовал, как всё, что они с Ромой создали, разлетелось вдребезги, и прошлое вернулось, пустота снова заполняла Мирослава. — теперь в этой пустоте нет места чувствам. Все обрушилось. Все планы, что они когда строили на будущее. Все это теперь было разбито на миллионы крохотных частиц.

Мирослав хотел бы отвергнуть эту реальность, отказаться от неё. Вся его душа, вся его боль кричала против неё. Но он знал — назад дороги нет.

И вновь телефон оказывается где-то в стороне, колени Мирослава поджаты к груди. Мирослав смотрел куда-то вперед, но в то же время в никуда. Все щемило в груди. Дышать было невозможно. Все плыло перед глазами.

Прошла ночь, но тьма внутри Мирослава не рассеялась. Он так и не смог сомкнуть глаз. Слова Ромы, хоть и были утешительными, оставили только больше вопросов и сомнений. Мирослав ощущал себя на грани: то ли пустоты, то ли отчаянного рывка в пропасть.

Когда за окном начало светать, комнату наполнил тусклый серый свет, казавшийся таким же холодным, как его мысли. Он с трудом поднялся с пола, чувствуя, как тело затекло от долгого неподвижного сидения. Рука, дрожащая и слабая, потянулась к телефону, чтобы проверить сообщения. Но ничего. Ни слова от Ромы.

— Конечно, даже после такого звонка.

Прошептал Мирослав, слабо усмехнувшись сквозь слезы он отбросил телефон обратно на кровать, не в силах смотреть на экран, который стал напоминанием о разбитых надеждах. Всё внутри него кричало, что он должен что-то сделать, как-то действовать, чтобы прекратить эту агонию.

Руки немного дрожали, когда он пролистывал уже расписанные страницы. Лист был ослепительно белым, словно издевался над его замешательством. Мирослав взял ручку и замер, пытаясь подобрать слова.

《Зачем я сюда пишу? Наверное, чтобы хоть немного выплеснуть то, что разрывает меня изнутри. Всё слишком тяжело. Я не понимаю, где я ошибся. Не понимаю, что делаю не так. Почему всё, что было таким важным, таким настоящим, теперь кажется иллюзией?

Я сказал Роме, что нам нужен перерыв в отношениях. Теперь я чувствую отвращение к себе. Кажется, что с каждым часом, секундой это время тянет меня ко дну. И я не вправе злиться на него, ведь виноват я. Я слишком привык оправдывать всех, кроме себя. Но здесь виноват именно я. Никто больше.

Я надеюсь, что это только пауза. Надеюсь, что Рома тоже хочет, чтобы всё стало как прежде. Но если нет... если это действительно конец, то я хотя бы должен это принять. Я должен.

Рома, не забывай меня, прошу. Я вернусь. Обещаю...》

Закрыв дневник, он положил его обратно в ящик стола. Он не знал, вернётся ли к этим словам снова, но в эту ночь, впервые за долгое время, ему стало чуть легче.

***

Утро выдалось ярким, солнечным, будто природа хотела напомнить, что весна ещё здесь, но Мирославу было всё равно. Он лежал, уставившись в потолок, и не чувствовал ничего, кроме усталости. Заставить себя встать казалось почти невозможным, но он знал, что мать начнёт кричать, если он не появится вовремя.

С трудом поднявшись, он направился в ванную. Плеснул холодной водой в лицо и мельком взглянул в зеркало. Темные пятна от плеч и выше бросались в глаза даже через ткань футболки.

— Снова водолазку надевать с высоким воротом, — пробормотал он себе, провёл пальцами по синякам и вздохнул.

Школа давно перестала быть для него местом, где он мог чувствовать себя хотя бы немного живым. Уроки, одноклассники, даже учителя — всё это превратилось в тусклую, бесконечную рутину. На переменах он сидел один, избегая взглядов и вопросов.

После уроков он медленно шёл домой, растягивая путь, чтобы не возвращаться раньше времени. Там его ждала мать, с бутылкой на кухне и раздражённым голосом.

— Сходи в магазин, — бросила она, не отрываясь от телевизора.

Мирослав кивнул не осмеливаясь отказать и вышел, забрав с собой мелкие монеты, оставленные на столе.

Вечером, лежа в своей комнате, он снова думал о Роме. Эти мысли возвращались каждый день, острыми вспышками. Он скучал по нему, по его улыбке, по тому, как он говорил, словно понимал всё, что происходило в Мирославе.

Но написать ему? Это казалось чем-то недостижимым. Мирослав знал, что не сможет — страх быть отвергнутым был сильнее тоски.

***

С началом июня город ожил. Вечерами во дворах играли дети, взрослые отдыхали на лавочках, обсуждая что-то своё. Летние ароматы цветов и свежескошенной травы наполняли воздух. Но Мирослав, как обычно, чувствовал себя чужим среди этого оживления.

Каждый день проходил одинаково. Школа стала формальностью, к которой он относился с равнодушием. Учителя поздравляли с началом каникул. Одноклассники уже строили планы на лето. А Мирослав..., он просто ждал, когда все это закончится.

После очередного скучного дня он пошёл навестить кошку и её котят. Они уже привыкли к нему, не боялись и даже бежали навстречу, едва завидев его.

— Ну, привет, малыши, — сказал Мирослав, присаживаясь рядом.

Кошка терлась о его ноги, а котята с жадностью поедали принесённый корм. Эти встречи стали для него единственным лучиком тепла в жизни.

Однажды он столкнулся с соседом, который заметил, как Мирослав кормит кошку.

— Эй, парень, молодец, что не бросаешь их. Я тоже иногда что-то оставляю. У тебя доброе сердце, — сказал сосед, похлопав его по плечу.

Эти слова прозвучали неожиданно. Мирослав привык к тому, что его не замечают или игнорируют. И хотя он ответил только коротким «Спасибо», это тронуло его.

Ближе к середине июня Мирослав снова открыл чат с Ромой. Он не мог объяснить, почему это делал. Словно это был единственный способ напомнить себе, что Рома существует, что где-то он живёт своей жизнью.

Он набрал короткое сообщение:

«Привет... Как ты?»

Эти слова казались простыми, но за ними скрывалось слишком много. Вина, страх, тоска, сомнения. Мирослав подолгу смотрел на экран, пальцы дрожали над кнопкой «Отправить». Но внутренний голос не умолкал.

Зачем? Ты ведь сам виноват. Он не захочет с тобой говорить.

Мирослав стёр сообщение. Потом снова написал. Потом снова стёр. Этот процесс повторялся, пока он не отложил телефон в сторону, чувствуя, как сердце болит сильнее, чем обычно.

«Я не заслуживаю его прощения», — подумал он, зарываясь лицом в подушку.

Несколько дней спустя он заметил, что один из котят прихрамывает. Мирослав осторожно взял его на руки и понёс домой.

— Что это ты принёс? — резко спросила мать, увидев, как он заходит с котёнком.

— Он ранен. Я просто помогу ему, — сказал он, стараясь говорить спокойно, чтобы не разжечь конфликт.

Мать вздохнула и махнула рукой, вернувшись к своему напитку. Мирослав обработал лапку котёнка и устроил его в старой коробке. Назвал его Сэм, хотя сам не знал, почему выбрал именно это имя.

Сэм быстро освоился, и забота о нём заняла всё свободное время Мирослава. Эти дни были легче, потому что котёнок отвлекал его от тяжёлых мыслей.

Однажды он услышал, как одноклассники обсуждают поход в парк, запланированный перед каникулами. Мирослав хотел избежать этого мероприятия, но учитель настоял.

В день похода он держался в стороне, как обычно. Сидел на скамейке, наблюдая, как одноклассники смеются, бегают, обсуждают планы на лето. Он достал телефон и снова открыл чат с Ромой.

На экране возникла пустая строка, и он вновь начал писать:

«Рома... привет. Как ты? Мне так плохо без тебя. Весь мир такой серый. Я не знаю, зачем пишу. И не знаю чего хочу. Я надеюсь, ты меня не забыл...»

Снова рука замерла над кнопкой «Отправить». Но вместо того чтобы набраться смелости, он стер сообщение и закрыл телефон.

«Нет смысла. Я только испорчу всё ещё больше», — подумал он, вставая со скамейки и направляясь домой.

Конец июня был жарким. Сэм уже выздоровел и стал доверчивым и игривым. Мирослав улыбался, глядя, как котёнок пытается забраться на кровать или гоняется за солнечными зайчиками.

В эти дни он чувствовал, что жизнь хоть немного перестала быть такой тяжёлой. Забота о ком-то, даже о маленьком котёнке, помогала ему справляться. Но мысли о Роме всё ещё не отпускали. Каждую ночь перед сном он ловил себя на том, что думает, как было бы хорошо снова поговорить с ним.

***

Однажды Мирослав снова отправился в библиотеку. Она стала для него убежищем, местом, где можно спрятаться от криков матери и мыслей о Роме. На этот раз он взял книгу о том, как справляться с внутренней болью. В ней говорилось о том, что иногда людям нужно признать свою уязвимость, чтобы начать меняться.

Эти слова зацепили его. Он долго сидел, перечитывая одно предложение:

«Сказать о своей боли сложно, но это первый шаг к тому, чтобы её преодолеть».

Этим вечером Мирослав снова открыл чат с Ромой. Экран телефона осветил его бледное лицо, а сердце сжалось, словно от холодного прикосновения. Он не собирался писать — просто хотел заглянуть туда, где всё ещё жило их прошлое, где всё было светлым и настоящим.

Скользя пальцем по экрану, он перечитывал их переписку. Каждое слово, каждый смайлик, каждая небрежная фраза казались такими живыми, будто они всё ещё рядом. Он перечитывал, как Рома шутил, как рассказывал о своих планах, как поддерживал в те моменты, когда Мирославу казалось, что весь мир против него.

Он нажал на одно из старых голосовых сообщений. Голос Ромы, такой тёплый, уверенный, разнёсся по комнате.

— Ну что, ты там справляешься? Если что, я рядом, помнишь? — звучало из динамиков.

Мирослав прикрыл глаза, и слёзы сами собой начали стекать по щекам. Он не мог остановиться. Этот голос, такой знакомый, такой родной, был ближе, чем когда-либо, но в то же время недосягаемо далёк.

«Как странно, — подумал он. — Ты будто здесь, а я не могу даже протянуть руку».

Его пальцы дрожали, когда он переключался на следующую запись. В каждой из них был кусочек того, чего он больше не мог вернуть. Счастье, которое тогда казалось обыденным, теперь стало сокровищем, от которого захватывало дух.

Мирослав сидел, окружённый звуками прошлого, и его душа кричала от бессилия. Всё, что он мог делать, — это слушать, снова и снова, пока голос Ромы не становился частью тишины.

В конце месяца он заметил, что котёнок, Сэм, начал больше доверять ему. Мирослав улыбался, наблюдая, как тот исследует его комнату, пытаясь залезть на кровать.

Июль закончился не с ощущением полной пустоты, а с лёгкой искрой надежды. Мирослав понял, что пусть медленно, но он всё же может двигаться вперёд. Даже если это движение почти незаметно.

Пустота никуда не ушла. Даже лучи рассветного солнца, пробивающиеся сквозь занавески, не могли рассеять мрак, который сковал душу Мирослава. Казалось, что эта ночь была бесконечной, как и боль, поселившаяся внутри.

Каждая секунда тянулась мучительно долго, оставляя за собой осадок из пустоты и бессилия. Внутри больше не было сил бороться. Мирослав чувствовал, как с каждым вздохом его суть становится легче, но не в том смысле, что ему становится лучше. Нет. Напротив — он чувствовал, что становится прозрачным, невидимым для мира. Его существование потеряло смысл.

Снаружи дом бывало оживал, но не надолго: звуки шагов матери, запахи утреннего кофе и глухие шумы телевизора, а к вечеру все повторялось вновь. Но для Мирослава этот мир был недосягаем. Казалось, что он навсегда остался в своей пустоте, изолированный от всего, что могло бы принести утешение.

Когда он наконец поднялся, мышцы протестовали, болели от неподвижности. Он тяжело подошёл к зеркалу, облокотился о холодную поверхность раковины и посмотрел на своё отражение. Перед ним стоял кто-то, кого он едва узнавал: побледневший, с тёмными кругами под глазами и выражением, полным отчаяния.

В этот момент он осознал, что дальше так продолжаться не может. Что если он останется в этом состоянии, то окончательно утонет. Ему нужно было что-то изменить, что-то сделать, чтобы выжить.

Мирослав включил кран, позволяя холодной воде обжечь руки, а затем плеснул её себе в лицо. Глубокий вдох. И ещё один. Каждый из них казался чуть легче предыдущего. Он знал, что всё не изменится сразу, что боль не исчезнет в одночасье. Но он решил, что должен хотя бы попробовать. Ради себя. Ради Ромы, который был для него светом, пусть даже сейчас они и находились далеко друг от друга.

Единственное, чего он хотел сейчас, — это найти силы подняться. И сделать первый шаг, каким бы трудным он ни был.

Иногда самое трудное — это просто мысль, что у тебя хватит силы на продолжение.

Конец августа был теплым, но никак не добавлял красок в жизнь Мирослава. Его не радовало ничего. Он все также днями находился в своей комнате, в наушниках на повторе играли голосовые Ромы.

— Может все-таки написать ему... — пробормотал Мирослав, ненадолго задумавшись. — Нет, не стану. Вдруг сделаю только хуже?

Мирослав отбросил эту задумку в сторону. Но с желанием сделать также не мог, но и исполнить его не в силах.

В момент ему вспомнился их последний разговор. Последний телефонный звонок. Полный боли, пустоты и отчаяния. Он вспоминал свои последние слова, и вспоминал слова Романа, сказанные до. И Мирослав понял. Понял, что был неправ. У него был шанс! Был, черт возьми, шанс все вернуть! Ему просто стоило все рассказать. Но что потом? Продолжение или все таки конец? Это, пожалуй, единственный вопрос, который не давал покоя Мирославу. После всех других.

На телефон пришло уведомление. Мальчик тут же схватил телефон, лежавший рядом. До последнего Мирослав надеялся, что написал он, Рома. Но нет, это была группа класса.

«Здравствуйте ребята! Не забываем, завтра на первый звонок в 9:30.»

Однако это было не всё. Через несколько мгновений пришло новое сообщение:

«Кстати, у вас новый учитель химии – Фисенко Роман Александрович. Он только что закончил университет и выбрал именно ваш класс. Надеюсь, вы покажете себя с наилучшей стороны!»

Мирослав долго смотрел на экран, будто надеясь, что текст сам собой исчезнет. Лёгкая дрожь пробежала по пальцам, сжимающим телефон. Он до последнего надеялся, что учитель ошибся, или он не так прочитал, но нет. Неправильно прочитать невозможно. Это был он. Рома.

Может, это шанс?

«Рома?» — прошептал он, едва слышно, словно боясь, что даже экран сможет выдать его тайну. — «И что мне теперь делать? Только прогуливать...»

Он провёл ладонью по лицу и устало выдохнул. «Хочу с ним поговорить... но как?» — думал Мирослав, чувствуя, как внутри поднимается целый водоворот из противоречий. Голос разума советовал не усложнять, а сердце упрямо тянуло к чему-то, что ещё вчера казалось невозможным.

«Нет, лучше буду просто отсиживаться в туалете. А оценки... да и Бог с ними».

С этими словами он закрыл глаза и тяжело выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя груз, который, кажется, не собирался отпускать.

Уйти от ответственности легко, но возможно ли убежать от собственной совести? Каждый раз, представляя себя на уроке химии, он чувствовал, как в груди загорается паника. "Может, так даже лучше" — подумал он, пытаясь найти оправдание своим страхам, – "Но разве я хочу всю жизнь убегать?"