Обстоятельства
Поздняков решил отдохнуть ото всего, что произошло с ним в последнее время. Дул довольно сильный ветер, поэтому, взяв с собой пачку сигарет, Миша отправился прогуляться в НИИ «Береника», который стал в последнее время прибежищем для неформалов, пившим там спиртное в тайне от родителей. Миша вошёл в здание, открыв массивную деревянную дверь, которую ещё почему-то не украли местные для своих нужд, хотя выглядела она очень солидно. Внутри было достаточно светло из-за больших окон, расставленных по всему периметру здания. Под вывеской «лучшие работники месяца» кто-то оставил несколько фотографий с детскими рисунками. Миша знал одно укромное местечко, где гарантированно можно было посидеть в тишине. Это был 503 кабинет, находившийся на пятом этаже института. Что делали в нём раньше – было неизвестно, отсюда уже давно вынесли всю литературу и чертежи, оставив лишь пустые пыльные шкафы и пару столов. Поздняков в своё время притащил туда старое кресло, в котором можно было вольготно посидеть и посмотреть в окно. Поднявшись на пятый этаж и сев в кресло, Поздняков закурил, надел наушники, включил музыку и стал читать купленную недавно книгу. Ближайшие пару часов он собирался провести исключительно наедине с мёртвым писателем, покончившим с собой музыкантом и сигаретами, повышавшим вероятность его смерти от некоторых заболеваний, к которым он был и без того предрасположен.
Но спустя минут двадцать-тридцать Поздняков услышал какой-то шум, который было слышно даже через наушники. Он решил проверить, что же его отвлекло его от отдыха. Как ему показалось, кто-то стучал по стене и кричал, звуки были явно не на этом же этаже. Миша стал прислушиваться и идти в направлении шума. Шум становился всё ближе и ближе. Наконец, Миша спустился на третий этаж и увидел, как напротив друг друга стояли две компании молодых людей, четыре с одной стороны и около десяти с другой, компания побольше была одета в чёрные плащи и пальто, кричали друг на друга, чуть ли не кидаясь в драку. Ему стало интересно и он решил выяснить, в чём дело, тем более, что компанию из четырёх человек он не раз видел в школе. Это были Лёша Васильев, Андрей Турпаков, Максим Молотов и Никита Орехов из параллельных классов.
– Вы чего шумите-то? – спросил он всех присутствовавших .
– Привет, Миша, – поздоровалась компания поменьше с Поздняковым.
Из компании молодых людей с чёрными плащами вышел, судя по всему, их лидер. Высокий, худощавый и с татуировкой в виде слезы под глазом.
– Это наше здание, а они сюда припёрлись!
– Оно никому не принадлежит. Сюда приходит тот, кто хочет, – сказал Васильев.
– Нет! «Береника» – наша! – вновь крикнул лидер компании.
В разговор решил вмешаться Миша.
– Тебя как зовут? – спросил его Поздняков.
– Для тебя – Миллер.
– Интересное имя, Миллер. Это не твоя компания на кладбище кресты переворачивала?
– Моя.
Другие молодые люди в чёрных плащах засмеялись и начали, похоже, обсуждать акт вандализма.
– Так вот, Миллер. Шёл бы ты отсюда со своими фриками.
– Это тебе придётся уйти отсюда со своими друзьями.
– А что ты мне сделаешь?
Миллер достал из внутреннего кармана внушительных размеров нож и направил его в сторону Миши. Его соратники одобрительно зашумели.
– А теперь? – лицо Миллера озарила злая ухмылка. Поздняков осмотрел всю компанию, которая стояла напротив него и их лидера. Почесав голову, повернулся
к своим знакомым и сказал: – Сейчас разберёмся.
Миша подошёл вплотную к Миллеру, схватил нож за лезвие левой ладонью и поднял его на уровне своей головы, пристально смотря в глаза неформалу. Кровь начала литься рекой. Сам же Миллер явно не ожидал такого поворота, на его лице отчётливо читался страх.
– Ты что делаешь?! – завопил он.
– А ты чего боишься-то?
– Н-нет, вовсе нет, ничего я не боюсь! – Миллер сильно волновался, судя по голосу.
– Забрал своих уродцев и вышел отсюда. Быстро.
– Так, уходим! Он сумасшедший!
Компания молодых людей в чёрных плащах спешно ретировалась из здания с перешёптываниями и перепуганными лицами.
– Миш, ты и правда ненормальный, – сказал Орехов.
– Нормальный, Никита, – ответил Миша, скрючив лицо от боли и отряхивая руку, – что ж вы сами-то с ними не справились?
– Да мы только собирались...
– А в итоге пришёл я и всё... Ай! Как больно-то! Лучше поищи мне спирт и повязку какую-нибудь, что- бы я не стал жертвой своего представления.
***
Миша проснулся дико уставшим. Посмотрев на экран телефона, он увидел сообщение от его девушки, что ей нужно срочно поговорить с ним. Он перезвонил Кате.
– Привет. Мы не можем это обсудить по телефону? – начал Миша.
– Привет, Мишуль. Нет, мне нужно обсудить с тобой это лично.
– Хорошо. Давай около памятника Валинского в двенадцать?
– Давай.
Миша оделся и выдвинулся к месту встречи.
В голове побиралось сдесяток мыслей о поводе разговора, но интерес только толкал двигаться в сторону памятника с большей скоростью. Придя несколько раньше, он сел на скамейку неподалёку от памятника и закурил. Через несколько минут к Мише подсела Катя.
– Привет, – сказала она.
– Привет.
– Что у тебя с рукой?
– Да мясо разделывал и порезался.
– Не болит?
– Нет-нет, не волнуйся.
– Миш, я хотела сказать...- неуверенно начала она. – Мы должны расстаться, да?
– Миш, всё не так просто...
Внутри у Позднякова всё рухнуло.
– Ответь мне «да» или «нет».
– Да.
– Почему?
– Ко мне приходили из Управления.
– Из Управления?
– Да. Они рассказали про твою вылазку на Комбинат. Пойми, я...
– Я всё понял. Я пошёл.
– Миш, я хочу тебе всё объяснить.
– И зачем? Что после этого изменится?
Катя вытерла глаза платком.
– Миш, ты слишком далеко зашёл со своей борьбой со всем подряд! Почему тебе не живётся спокойно? Пожалуйста, брось всё это. Я не хочу, чтобы у нас были проблемы.
– Начинается. Всё, я пошёл.
– Я ещё не договорила. Мне очень тяжело и такое решение мне далось крайне непросто, пойми это.
– Я рад за тебя.
– Почему ты стал такой холодный? – Катя говорила чуть не навзрыд, – я расстаюсь с тобой только по той причине, что не переживу, если что-то случится с моим любимым человеком.
– Но ты готова его предать и не идти с ним до конца. Я уже понял, что ты эгоистка.
Катя заплакала ещё сильнее. Поздняков немного размялся и пошёл в сторону дома.
– И ты просто так оставишь меня здесь? – сквозь плач спросила Катя.
– Ты же уже сама сказала, что теперь мы друг другу никто. Зачем мне поддерживать тебя?
– Я не знаю...Я запуталась...
– Вот когда распутаешься, тогда и звони. Мне сегодня некогда.
– Ты опять со своим?
– Да, я опять со своим. Пока.
– Может, ты обнимешь меня напоследок?
– Может, ты начнёшь ценить мои начинания? У меня не так много близких людей, которым я доверял, а сейчас ты берёшь и кидаешь меня в такой важный для меня момент.
– Миша...Прости, я...
– Бог простит.
Поздняков развернулся и пошёл в сторону дома. Он размышлял над тем, что происходило в его жизни в последнее время.
– Чтоб я ещё раз в это ввязывался, - пронеслось в голове Миши
***
После вечернего обхода камер, Арсений вернулся в наблюдательный пункт и уселся за свой ноутбук. Пётр Васильевич как обычно попивал свой любимый фруктовый чай.
– Сень, ты же философ. Как ты к жизни относишься? – начал диалог Котовский.
– Как к жизни, Пётр Васильевич, – ответил Арсений.
– Это как?
– Я воспринимаю действительность таковой, какая она есть на самом деле. Лишь избавившись от иллюзий и прогнав всех призраков, можно говорить о том, что ты действительно понял, как устроена жизнь.
– Не совсем тебя понимаю.
– Вот смотрите, Пётр Васильевич. Посмотрите на убойников. Это лучший пример того, как люди живут в иллюзиях. Посмотрите сейчас на гостевую комнату. Вон тот парень, который лежит на диване. Я не думаю, что он трезв, потому что рядом с ним лежал пилюли. Теперь посмотрите на того, кто сидит во второй камере. Он молится. Они оба погружены в свои иллюзии и убежали от реального мира.
– Но ведь один наркоман, а другой верующий. Один физически зависим от наркотиков, а другой ищет духовное просвещение. Почему ты их ставишь вровень?
– Каждый выбирает свою иллюзию.
– Ты атеист?
– Я бы сказал апатеист. Мне глубоко плевать, есть ли высшие силы, Бог или кто-то ещё. Здесь его точно нет. Если и был – он умер вместе с закладкой первого кирпича Комбината.
– Тогда как же отбросить иллюзии? – У каждого свой путь.
Арсений закурил.
– И если в один момент внутри что-то щёлкнет, – продолжил Арсений, – а представление о реальности из черно-белого превратится в серое, мутное, размытое и туманное, будущее станет крайне неопределенным и ты сам не понимаешь, что правда, что ложь, что такое доброе и зло и кто ты есть на самом деле – думаю, это и есть момент принятие реальности такой, какая она есть.
– А стоит ли принимать, Сеня, жизнь такой, какая она есть? Тебе это что-то дало?
– Депрессию и алкоголизм, хотя сейчас я уже не пью.
– Так не легче же в таком случае погрузиться в эти самые иллюзии и быть счастливым, вместо того, чтобы осознать реальность и спиться от безысходности?
– Интересный вопрос, Пётр Васильевич. Я вам отвечу так – нужно подумать, будет ли в таком случае жить
в неведении честно по отношению к самому себе?
– С другой стороны, ты же будешь счастлив.
– Представляете, какая интересная дилемма – быть всю жизнь счастливым или не врать самому себе?
– И не говори.
***
Котовский расслаблялся на диване после ночного дежурства. В комнату охраны зашёл Арсений.
– О, Сеня, привет, – начал диалог Котовский, – ты вчера на работу не приходил. Случилось чего?
– Здравствуйте, Пётр Васильевич, – мрачновато ответил Арсений, – да, на похороны друга детства ездил.
– Ай-яй, вот это трагедия. Сколько ему было?
– 31 год должен был через две недели исполниться.
– Бедный парень, а. Что с ним случилось-то?
– Повесился, Пётр Васильевич. Напился и повесился.
– Что ж алкашка-то с людьми делает... Ты сам-то как? Я могу тебе ещё отгул на пару дней дать, если потребуется.
– Да нет, Пётр Васильевич, спасибо. Сам я нормально.
– Ужасно, конечно, что ж поделаешь. Правильно говорят, что самоубийство не выход...
– Спорный вопрос.
– Нет, Сень, вот тут ты категорически не прав. Да, у всяких тяжелобольных – это выход. Но для остальных-то?
– Тяжелобольные - люди, остальные – тоже люди.
Арсений уселся в кресло.
– И тем не менее, зачем же так поступать осталь- ным? – спросил Котовский.
– Вот смотрите, Пётр Васильевич. Вы же наверняка слышали утверждение, что у каждого человека есть некий стержень прочности, так?
– Слышал.
– Давайте представим, что стержень металлический, значит, главная его характеристика – ударопрочность. И по этому стержню постоянно бьёт молоток, его постоянно пилит болгарка и сверлит дрель, то бишь, различные жизненные трудности... В зависимости от того, насколько этот стержень твёрдый, столько и держится человек.
– Ну, это и ежу понятно.
– И есть люди, которых можно бить бесконечно. Они не сломаются никогда. Непробиваемый фундамент, куда был воткнут этот стержень из железобетона. Разве что поцарапают, может, микроскопический кусок отобьется, но он будет стоять до конца.
Арсений налил себе чай из чайника и сделал глоток. – А теперь давайте представим, – продолжил он, – что этот стержень либо уронили, либо сам упал в ка-
кую-нибудь кислоту, которая начинает его медленно разъедать. И она его разъедает всё сильнее и сильнее, и тут становится достаточно даже слабого удара и он ломается. Как вариант – стержень почти полностью растворяется в кислоте и его остатки будут плавать в разных уголках ёмкость с этой кислотой, пока не растворятся окончательно.
Арсений сделал ещё глоток.
– И с моим другом было тоже самое. У него умер сын на руках – он держался. От него ушла жена – его не сломило. Он похоронил трёх своих лучших друзей в течение полугода – он лишь пил пару дней. Но смерть ребёнка, как вы можете догадаться, как раз и было его опрокидыванием в чан с кислотой. Мне рассказал один из его друзей, почему он покончил с собой. Напился и то ли какой-то фильм грустный, то ли историю прочитал слезливую – и повесился.
Арсений допил свой чай.
– Такие дела, – закончил он свой монолог.
Пётр Васильевич тяжело вздохнул.
– Эх, Сеня, наслушаешься тебя...
– Да не переживайте вы так, Пётр Васильевич, относитесь к этому проще. Самоубийство это тоже искусство в какой-то степени, если так призадуматься.
– Грех это, Сеня, а не искусство. Арсений задумался на пару секунд.
– Как говорил мой преподаватель культурологии, когда мы с ним пили, суицид – эдакий финальный и совершенно неповторимый перформанс, где человек, который его совершает – художник в этой бесконечной и бессмысленной галерее жизни и смерти, изящно наносящий свою кровь на пустой безжизненный холст в своём первом и последнем безумном акте предсмертного творческого порыва.