Глава 2
5 лет назад
Жизнь всегда была борьбой. Именно сопротивление придавало ей вкус, окрашивало серые будни в яркие, пусть и болезненные тона. Особенно в этот пасмурный дождливый день.
Одетая не по погоде в чёрные футболку и джинсы, Мира сидела на сыром крыльце дома совсем одна. Ветер трепал светлые волосы и края чёрной футболки, но сил поёжиться совсем не было.
Взгляд блуждал по остроконечным верхушкам леса, обрывистому берегу и увядающим кувшинкам по другую сторону озера. Руки свисали с прижатых к животу колен и медленно перебирали мятлик.
— Ну что ты? — тётя медленно присела рядом, и запах заполнил собой всё вокруг. Она ласково заправила прядь Мире за ухо.
— Ничего, не знаю, сижу.
— Я вижу, — тётя тяжело выдохнула. — Вижу... А что ещё?
— Задаюсь вопросом, что мне делать, но пока даже примерно не представляю.
— Может поплакать? Это обычно помогает, зато потом не хочется, и уже голова трезвая.
Мира улыбнулась. Дедушка тоже верил, что лучший способ справиться с душевной тяжестью — выплеснуть все эмоции разом. Поэтому порой он громко спорил с телевизором и с остервенением колол дрова.
С тётей их роднило не только внутреннее сходство — с первого взгляда было ясно, что она его дочь: то же мягкое овальное лицо, прямой, слегка приплюснутый нос, большие круглые глаза. А порой посторонние принимали и Миру за дочь тёти — настолько они были похожи. И тогда все трое смеялись над этим недоразумением.
Тётя аккуратно прижала Миру к груди и положила подбородок ей на макушку. Тепло её тела словно расслабляло струны внутри, готовые выпустить слёзы, но Мира возвела глаза вверх. Сегодня небо затянуто сплошной серой пеленой — тяжёлые, налитые влагой облака без единого просвета, такие не редко увидишь в середине лета. А если на их фоне пролетят стрижи, то станет ещё волшебнее.
— Не борись со слезами, дай им волю.
— Не в этом дело, — выдавила Мира. — Я не могу тратить силы, иначе я совсем расклеюсь. Как я могу расстаться с чистым сознанием, которое здраво оценивает ситуацию?
— Эх вы, подростки, опять придумываете что-то.
— Ты сама-то плакала?
В день, когда дедушка не проснулся после рыбалки, Мира звонила тёте в панике, и та с хладнокровием диктовала, что необходимо сделать, чтобы не сидеть и не смотреть. Подготавливаясь к похоронам, она выглядела серьёзной, до жуткого собранной, и на шёпотки о том, что об отце заботится только старшая сестра, ничего не говорила. На похоронах, поминках, ночам — Мира не слышала ни единого всхлипа.
И тётя Наташа не отрицала, лишь тяжело вздохнула.
Так они сидели, прижавшись друг к другу, пока пальцы ног в кроссовках не начали замерзать. Они вошли в холодный нетопленный дом сквозь длинный коридор, где каждое из зеркал завешано. Мира шла медленно, будто боялась, что ткань упадёт, хотя тётя Наташа закрепляла её на совесть.
На мрачной кухне на столе стояли белоснежные тарелки из серванта, которые дедушка хранил на праздники и обещал однажды достать на свадьбе Миры. Теперь ей предстояло что–то сделать с ними, возможно, спрятать, потому что рано или поздно вернуться родители.
И кто знает, что они сделают.
— А ты думала, где будешь жить? — тётя села на табурет напротив. — Понимаю, что тяжело, но вопрос уже созрел, и пора его сорвать.
— Я думала, ты заберёшь меня, я не хочу в приют.
— Нет, никакого приюта, ты что! Об этом и речи не идёт. Я хотела узнать, вдруг ты что-то придумала...
Мира упёрлась в столешницу руками.
— Да, я и у тебя жить не хочу, потому что кто-то должен защитить эти стены от вандализма родителей. Они же всё вынесут, понимаешь?
— Напоминаю, что этот дом мой и Лены — твоей мамы, в равной степени. Так что я не позволю ей здесь творить беспредел — повешу замки куда только можно, спрячу драгоценности.
Тётя сидела неподвижно, глядя в окно на огород, который дедушка так заботливо засаживал из года в год, а этой весной даже ездил в соседнюю деревню за новым сортом картошки, чтобы баловать любимую внучку сладкой точёной картошкой.
И кто же теперь этим займётся?
— Но даже если ты встретишь родителей, не стоит выглядеть выше них, ты же понимаешь, это всё слабость.
— С чего вдруг ты об этом заговорила? Боишься, что, когда они придут сюда, наброшусь с кулаками?
— Нет конечно, я всего лишь переживаю, это больные люди, и им необходимо сочувствие.
— Как можно сочувствовать тем, кто бросил своего ребёнка после летних каникул, потому что ушёл в запой? — хмыкнула Мира. — Поэтому больше не поднимай эту тему, я сама разберусь.
Тётя лишь вернулась к окну, подперев подбородок рукой.
Мира смотрела на её мягкий профиль и гадала, почему же в ней нет злости или обиды, ведь её родная сестра предала не только отца, но и её тоже — постоянно занимала деньги, угрожала.
Сегодня не обещали грозы, но из зала словно гром послышался шум колёс о дорогу. И вместо предвкушения бури Мира ощутила липкий страх, растекающийся вниз к животу, и поспешила выйти. Их дом последний на улице, и находился далеко от дома бабы Нюры, так что это точно кто–то, кто знал, зачем ехал.
Серый седан с заклеенной скотчем фарой остановился у зелёных ворот из профлиста. На переднем сиденье сидела уже знакомая остроносая женщина с бардовой помадой на губах — социальная работница, прямиком из органов опеки. Эта грымза пару раз встречала Миру на пути из школы, а вчера вообще перешла грань, заявившись на похороны.
Мира вцепилась в перегородку крыльца.
— Зачем вы здесь?
— Затем, — женщина поправила юбку-карандаш на тонких бёдрах. — Такой ответ тебя устроит?
— Нет! Уезжайте!
— Позови Наташу, я хочу поговорить со взрослым человеком.
— Я уже здесь и готова слушать, — запахнув чёрный кардиган на груди, тётя спустилась к машине.
— Наташ, время вышло, пора ехать. Поэтому иди поговори с Мираславой, чтобы она не устраивала сцен, а то, знаете ли, я тоже не так проста, как кажется.
— Ты вообще о чём? Куда ехать?
В груди вспыхнул страх, распространившись по щекам и вниз, к животу. Тётя не теряла самообладания и продолжала оттеснять работницу обратно к машине, а та отвечала ей противным гундением.
— Давай обойдёмся без приюта, — голос тёти вернул Миру в реальность, — Или реабилитационного центра, не знаю, куда вы детей увозите...
— Нет-нет, я как раз и говорю, что вам повезло, что её туда не увезли, когда только-только у Игоря Павловича оторвался тромб, — она махнула рукой. — Прости господи. Сейчас нет, сразу к родителям.
— Что?! Нет! Они ограничены, я сама видела документы. — Мира быстро и часто задышала. Голова закружилась, и она села там, где стояла. — Я не поеду, слышите? Не поеду!
— Поедешь, куда ты денешься, — отмахнулась женщина, — Ну а если надо, мы тебя силой потащим.
— Не посмеете.
Как по сигналу из машины вышли крепкие мужчины в спортивной одежде, и женщина махнула рукой на Миру. Эти два бугая подрабатывали калымом на огороде у бабы Нюры прошлым летом, а месяц назад на стройке магазина, так что Мира знала их в лицо и не зря, кажется, сторонилась.
Тётя закрыла рот ладонью, но не подходила, чтобы помочь, потому что та женщина ей что–то шептала, вцепившись длинными ногтями в плечо.
Словно грозовые тучи мужчины нависли над ней, а затем без намёка на жалость закинули на заднее сиденье машины. Тычки и пинки не помогали, и её лишь сжимали сильнее.
— Отпустите! — голос срывался. — Отпустите меня! Отпустите!
Она изо всех сил ударила ногой того, кто сжимал её запястья, а второму вонзила зубы в плечо. В ответ её лишь грубо пристегнули ремнём безопасности. Глухой хлопок багажника, рывок двигателя — и машина тронулась. Леденящий страх сжал её сильнее любых верёвок: вещи, собранные для жизни у тёти, теперь навсегда едут с ней к родителям. А драгоценные фотографии с дедушкой, которые она в последний момент хотела схватить, так и остались лежать на полке в зале — безмолвные свидетели её отчаяния.
В дрожащем заднем стекле лицо тёти казалось выцветшим, неестественно серым на фоне зелёной травы и изумрудных сосен. Это не было игрой света — её плечи действительно содрогнулись в беззвучном рыдании, когда машина начала набирать скорость.
Когда они поворачивали на главную улицу, Мира в отчаянии умоляла время замедлить свой бег. Но тётя всё же исчезла из виду, и лишь тогда она с горечью осознала, что всё это время по её щекам текли слёзы.