Глава 2
Утренний свет в библиотеке был безжалостным. Он выхватывал каждую деталь, в том числе и ту, что Фелиция хотела бы скрыть от самой себя. В ее уединенном углу стоял контейнер с полезной, сбалансированной едой, которая казалась ей настоящей пыткой. Она сжала вилку в побелевшем кулаке, глядя на кусок запеченной рыбы. Ее горло сжималось от одного запаха. «Надо. Это топливо. Машина сломается», - твердил внутренний голос. Она заставила себя отломить кусочек. Жевать было все равно что пережевывать влажную бумагу. Каждый съеденный грамм давался ценой невероятного усилия воли и вызывал волну тошноты.
Тихий скрип стула заставил ее вздрогнуть. Рядом, через проход, кто-то сел. Она краем глаза увидела неясный силуэт - копну светлых вьющихся волос, хрупкие плечи. Новоприбывший не смотрел на нее. Он просто открыл толстый том, и его пальцы, тонкие и бледные, бережно перелистнули несколько страниц.
Фелиция попыталась игнорировать присутствие, снова сосредоточившись на своей тарелке, но ее внимание привлек его тихий, задумчивый голос. Он не обращался к ней. Скорее, это было размышление вслух, обращенное к древнему тексту.
«Интересно... они верили, что тело - это храм. Не дворец для услады, а именно храм. Место, которое нужно содержать в чистоте и порядке, но где главное - не стены, а дух, что в нем обитает». Он слегка повернул книгу, и она увидела иллюстрацию - древнегреческую статую.
Фелиция замерла, кусок рыбы так и застрял у нее во рту. Эти слова, случайные и не предназначенные ей, звенели в ее душе звенящей, болезненной струной. Храм. Она пыталась содержать свой «храм» в стерильной чистоте, но вместо благоговения испытывала лишь отвращение и страх осквернить его неправильным кирпичиком.
Он поднял на нее взгляд. Его лицо было удивительно миловидным, с большими светлыми глазами и мягкими чертами, в которых было что-то неуловимо внегендерное, вневременное.
«Прости, я, кажется, отвлек от... процесса, - он мягко улыбнулся, и в его взгляде не было ни капли осуждения или любопытства. - Я Александр. Просто подумал вслух, что сегодня, наверное, будет непросто. После первой пары вся группа собирается на семинар. Много новых лиц, все друг на друга смотрят... Ты не волнуешься? После возвращения?»
Он перевел тему так плавно и естественно, что это не звучало как допрос. Он говорил с ней не как с больной или странной, а как с обычным человеком, который может испытывать тревогу перед учебным днем. И в этом была его гениальность.
Фелиция почувствовала, как камень в ее груди сдвинулся с места. Она сглотнула и наконец сумела вымолвить:
«Немного... Да».
Это было огромным признанием.
«Я понимаю, - кивнул Александр, снова глядя в книгу, давая ей передышку. - Но, думаю, тебе не о чем волноваться. Ты производишь впечатление человека, который знает, зачем пришел».
Он не предлагал ей помощь. Не лез в душу. Он просто сидел рядом, разделяя с ней тишину и тяжесть предстоящего дня, и своим присутствием давал понять: ты не одна. И в этом простом жесте была мягкая, но уверенная поддержка.
Его вопрос был таким простым, таким человечным, что ответ родился сам собой, без привычной защитной паузы.
«Фелиция», - представилась она и, почувствовав внезапный порыв, добавила: « А как тебя зовут?»
Тот улыбнулся, и в глазах вспыхнула теплая, одобрительная искорка.«Александр».
И тогда он совершил самое простое и самое гениальное действие - он продолжил говорить. Не о еде, не о ее состоянии, а о чем-то далеком и увлекательном. Пока Фелиция механически, почти не глядя, подносила ко рту кусок за куском, борясь с рвотным рефлексом, его голос становился маяком, к которому она следовала.
«В прошлом году наш преподаватель по археологии, - рассказывал Александр, его пальцы бессознательно выводили на полях книги узор, похожий на лабиринт, - организовал для лучших студентов поездку на раскопки в Старую Руссу. Представляешь? Они неделями жили в палатках, с кисточками в руках, откапывали кусочки древнего быта... Говорят, когда ты держишь в руках пряслице, которое последний раз касалось пальцев женщины тысячу лет назад... это меняет тебя навсегда».
Фелиция слушала, и ее воображение, обычно занятое мрачными сюжетами, начало рисовать другие картины. Не больничные палаты и не университетские коридоры, а широкие поля, запах влажной земли и тайну, скрытую под слоями времени. Она сделала еще один глоток воды, чтобы протолкнуть еду, и спросила, сама удивляясь своему интересу:
«А в этом году тоже будет такая возможность?»
«Если хорошо сдать сессию, то да, - кивнул Александр, и его голос зазвучал воодушевленно. - Набирают команду. Это не просто туризм, это настоящая работа. Грязная, тяжелая, но... очищающая. Можно узнать столько всего не из книг, а своими руками. Опыт, который нигде больше не получишь».
Он говорил о земле, о истории, о физическом труде - о всем том, что было полной противоположностью ее зацикленности на микроскопических процессах внутри собственного тела. И это работало. Пока он рассказывал о стратиграфии и находках, ее рука сама тянулась за следующим кусочком. Она не замечала вкуса, не наслаждалась едой, но паника отступала, уступая место любопытству. Голос Александра был щитом, ограждающим ее от внутреннего хаоса.
Она не сразу осознала, что тарелка опустела. Задача была выполнена. «Машина» заправлена. И совершено это было не в одиночестве, а под аккомпанемент рассказа о далеких путешествиях и археологических открытиях. Это был первый раз, когда прием пищи не ощущался как акт насилия над собой, а просто... как фон для интересной беседы.
Она посмотрела на Александра с новой, глубокой благодарностью.
«Спасибо, - сказала она просто, и в этом слове был целый мир смыслов. - За рассказ».
Не за помощь. За рассказ. И он понял.
Они вышли из библиотечной тишины в гулкий, наполненный жизнью коридор. Солнечный свет, уже ставший ярче, слепил после полумрака читального зала. У дверей их аудитории уже толпились одногруппники, и Фелиция невольно замедлила шаг, инстинктивно ища путь к стене, к краю.
Но Алиса уже заметила их. Вернее, заметила ее. С лицом, озаренным сияющей, безупречной улыбкой, она отделилась от группы и сделала несколько шагов навстречу.
«Фелиция! Привет! - ее голос звенел фальшивой бодростью. - Как вчерашний вечер? Понравилось? Надеюсь, тебя не слишком утомила наша шумная компания».
Прежде чем Фелиция успела найти нейтральный ответ, Алиса, словно случайно, перевела взгляд на кого-то за ее спиной и томно вздохнула, играя в смущенную хозяюшку:
«Юлик вчера вообще чуть с ног не сбился, провожая всех гостей. Пришлось ему помогать наводить порядок, просто кошмар».
Это было произнесено с такой сладкой, собственной значимостью, что смысл был ясен как день: «Я здесь своя. Я рядом с ним. Я помогаю. А ты - просто мимолетная гостья».
Фелицию это оставило равнодушной. Ее не волновали ни вечеринка, ни мнимые права на Юлиана. Она лишь вежливо, с той самой холодной, безучастной улыбкой, что так раздражала Алису, кивнула:
«Вау, ты такая молодец».
И, не ввязываясь в дальнейший диалог, она двинулась к дверям аудитории, намереваясь, как всегда, затеряться на заднем ряду.
Но Александр, шедший чуть позади, мягко коснулся ее локтя.
«Знаешь, сзади всегда дует от двери, - произнес он тихо, без нажима. - И слишком много... отвлекающего движения». Его взгляд скользнул по Алисе, которая, не добившись желаемой реакции, с недовольным видом отошла к своим подругам.
Он не стал ждать ее согласия, просто направился вглубь аудитории и сел на пару рядов выше центра, у прохода. Место было стратегически идеальным: не на виду, но и не в глухой изоляции. Отсюда она могла видеть всех, но оставаться в относительной тени, защищенная спинками впереди сидящих студентов от самых навязчивых взглядов.
Фелиция последовала за ним и опустилась на соседнее место, с облегчением скинув рюкзак. Впервые за долгое время она не чувствовала себя одиноким островом, выброшенным на недружелюбный берег.
Звонок, резкий и властный, разрезал гул голосов, и студенты бросились рассаживаться, словно корабли, спешащие занять свою бухту перед штормом. Фелиция ощутила привычное сжатие в груди, но взгляд, упавший на нее через несколько рядов, был неожиданно спокойным. Ренат, устроившийся с гитарным чехлом у ног, встретился с ней глазами и просто, без лишней театральности, помахал рукой. Сдержанный, но однозначный знак: «Я тебя вижу. Ты здесь не чужая». Она ответила легким кивком.
Ее взгляд скользнул по аудитории, бессознательно выискивая еще одну заметную фигуру, но место Юлиана пустовало. Алиса, сидевшая неподалеку, казалась, съежилась. Ее привычная сияющая маска потускнела, взгляд стал отсутствующим, уставшим. Отсутствие Юлиана явно выбило у нее почву из-под ног, лишив главного зрителя ее представления.
Внезапно в аудитории воцарилась тишина. Преподаватель, энергичный мужчина с пронзительным взглядом археолога, ударил ладонью по кафедре.
«Коллеги! Внимание на меня! - его голос гремел, заполняя пространство. - В этом году у нас есть уникальный шанс. Для лучших студентов с каждого курса - практика на раскопках в Керчи. Не просто экскурсия, а настоящая полевая работа. И да, - он сделал драматическую паузу, - для участников проекта автоматом зачеты по истории материальной культуры и основам консервации».
По аудитории прошел возбужденный гул. Это была не просто поездка; это был пропуск в другой мир, золотой билет для любого увлеченного историка. Щелчки открывающихся блокнотов, азартные перешептывания - воздух зарядился энергией возможности.
Фелиция наблюдала за этим оживлением отстраненно, как через толстое стекло. «Никогда», - безжалостно констатировал внутренний голос. «Работа. Дедлайны. Книга. Деньги. У меня нет на это ни времени, ни сил». Ее взгляд уплыл в окно, к безмятежным кронам деревьев, таким далеким от этой суеты.
Вдруг ее локоть коснулся корешок тетради. Она опустила глаза. Это была Дарина. Не поворачивая головы, она легким движением подтолкнула свою конспектную тетрадь в сторону Фелиции. На чистом поле красовалась кривая, но энергичная стрелка, указывающая на Олесю, которая, сидя впереди, с надеждой обернулась и подмигнула им обеим. Рядом с стрелкой Дарина каллиграфическим почерком вывела: «Олеся уже нас там видит. Говорит, мы будем лучшей командой».
Уголок губ Фелиции дрогнул. Она взяла свою ручку и на полях своей собственной тетради, прямо под строчками лекции, несколькими точными движениями нарисовала маленького, бесконечно уставшего котика, который грустно обнимал свой собственный хвост. Рядом она вывела: «Я не думаю, что смогу».
И в этот момент, слушая восторженные планы окружающих, она поймала себя на странной мысли, холодной и логичной: «А кто, собственно, мог рассказать им о моих успехах? Я же выпала из этой жизни на два года. Мои старые зачетки пылятся в архиве. Кто-то пустил слух? Или... кто-то помнит?» Эта мысль была крошечным семенем тревоги, упавшим в плодородную почву ее отчужденности. Даже здесь, в кругу возможностей, та чувствовала себя объектом чьего-то незримого внимания, чьего-то непрошеного вмешательства в ее историю.
Олеся, заметив ответный рисунок в тетради, вся просияла. Ее глаза, и без того большие и выразительные, округлились от восторга. Она тут же схватила собственную ручку и, недолго думая, пририсовала к уставшему котику пушистую собачку с виляющим хвостиком, которая крепко обнимала грустного зверька. Это было настолько мило и беззаботно, что Фелиция невольно почувствовала, как что-то ледяное и сжатое внутри понемногу тает.
Но Олеся на этом не остановилась. Ее ручка решительно зачеркнула частицу «не» в фразе. Теперь предложение читалось как ободряющий приговор: «Я думаю, что смогу».
Фелиция тихо, про себя, усмехнулась. Это было так по-детски, так наивно - верить, что можно стереть сомнения одним движением пера. Она давно забыла, что такое простая, почти ребяческая надежда. Ее мир состоял из суровых «надо» и категоричных «нельзя». А эта девушка с собачкой и котиком жила в реальности, где любую преграду можно было зачеркнуть и нарисовать рядом друга.
В этот момент Ренат, сидевший чуть поодаль, поднял голову. Преподаватель что-то чертил на доске, и общий гул на минуту стих. Его спокойный, внимательный взгляд скользнул по их маленькой группе. Он увидел Олесю, полную энтузиазма, Дарину, которая с легкой ухмылкой наблюдала за этой немой сценой, и Фелицию - все еще сдержанную, но с уже не такой закрытой, как прежде, улыбкой.
И он сам, не ожидая того, тихо улыбнулся в ответ. Не Олесе, не Фелиции, а скорее самой ситуации. Было что-то глубоко правильное и обнадеживающее в том, как эти двое пытались растопить лед одиночества вокруг новой студентки. Он видел в этом не просто девичью сентиментальность, а проявление настоящей, простой человеческой доброты, которой так не хватало в их взрослом, запутанном мире.
Последняя пара закончилась, и студенты потоком хлынули к выходу. Фелиция, стараясь идти в общем потоке, надеялась слиться с толпой, но у самого выхода ее поджидала Алиса. Она стояла в непринужденной, но расчетливой позе, блокируя путь.
«Фелиция, погоди секундочку, - ее голос был сладким, но взгляд - острым. - Скажи честно, ты хочешь поехать на эти раскопки?»
Фелиция, застигнутая врасплох, лишь пожала плечами, стараясь сохранить безразличное выражение лица. «У меня не так много свободного времени, чтобы посвящать его учебе».
Ее ответ, по-видимому, стал последней каплей для Алисы. Ее взгляд, словно сканер, медленно и демонстративно скользнул по Фелиции - с ног до головы. Он задержался на идеальном крое дорогого шерстяного пальто, на тонкой золотой цепочке на шее, на сумке известного бренда, на аккуратных кожаных полусапожках.
«Понятно», - Алиса не смогла сдержать прорывающееся наружу раздражение. Ее сладкий, сиропный голос треснул, как пересушенная глина, обнажив резкий, почти грубый тембр, который она так тщательно скрывала. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до неприличной, вторгаясь в личное пространство Фелиции. Ее глаза, обычно притворно-дружелюбные, теперь сканировали Фелицию с холодной, аналитической жестокостью, выискивая каждую деталь.
«А зачем тогда вообще учиться, если ты...» - она сделала многозначительную, ядовитую паузу, давая всем окружающим впитать недосказанность, и снова окинула Фелицию уничижительным взглядом с ног до головы, - «...вполне очевидно обеспечена?» Слово «очевидно» прозвучало как обвинение. «И зачем приходить сюда в таком... виде?» - ее рука с легким презрением описала в воздухе полукруг, указывая на весь ее облик. «Это же не светский раут, а университет. Здесь пахнет книгами и потом, а не деньгами».
Тишина, повисшая после ее слов, была оглушительной. Несколько студентов, проходивших мимо, замерли на месте, как вкопанные. Другие притворно уткнулись в телефоны, но их позы выдали жадное любопытство. Шепоток, похожий на шипение змей, пополз по коридору. Фелиция почувствовала, как по ее щекам разливается жгучий, предательский жар. Но это был не стыд за себя или свою одежду. Это был стыд за Алису. За эту беспардонную, убогую, мелкую зависть, выставленную на всеобщее обозрение, как грязное белье. Ей стало искренне жаль эту девушку, чья самооценка была настолько хрупка, что требовала постоянного унижения других.
Она неловко, почти смущенно, фыркнула - короткий, нервный выдох, в котором смешались недоумение и брезгливость. Ее мозг, обычно острый и быстрый, в такой ситуации отказывался работать, выдавая лишь самые простые, детские формулы защиты.
«При чем тут... моя одежда и учеба?» - только и смогла она выговорить, и тут же почувствовала, как эти слова повисают в воздухе наивными, беспомощными и глупыми. Они не могли противостоять циничной логике Алисы. Они были щитом из картона против отточенного кинжала.
В этот момент ее унижение стало почти осязаемым. Она стояла, облаченная в свою броню из хорошего вкуса и качества, а чувствовала себя голой и выставленной на позор из-за вещей, которые должны были быть ее личным делом. И хуже всего было осознавать, что в глазах некоторых однокурсников ядовитые намеки Алисы уже начали прорастать, как плесень.
В этот момент к выходу подошел Ренат. В руках он вертел ключи с брелоком от автомобиля - видимо, собирался забрать ту самую машину Юлиана. Его взгляд упал на замерших девушек, он уловил напряжение в позе Фелиции и агрессивный вызов в позе Алисы. Он не остановился, но его шаги замедлились, а лицо стало невозмутимым и внимательным. Он был готов в любой момент вмешаться, становясь молчаливым щитом, просто своим присутствием охлаждая пыл Алисы. Его появление не осталось незамеченным, и Алиса, заметив его, на мгновение смутилась, но тут же, вздернув подбородок, попыталась сохранить маску превосходства. Сцена, задуманная как приватное унижение, неожиданно получила публичную огласку.
Слова Алисы повисли в воздухе, ядовитые и тяжелые, словно испорченный мед, прилипающий к коже. Фелиция чувствовала, как с каждой такой фразой на нее налипает грязь, которую она не совершала. Это было похоже на медленное удушье - невидимые руки лжи сжимали горло, лишая воздуха. Непонимание, копившееся с первого дня, теперь перерастало в холодную, кристаллизующуюся ярость. Ее пальцы так сильно сжали лямку рюкзака, что тонкая кожа на костяшках натянулась и побелела, словно фарфор.
Она сделала шаг вперед. Не агрессивный, но твердый. Пространство между ними сократилось.
«С первого дня...» - тихо начала она, и ее голос, обычно глухой и отстраненный, зазвучал с новой, опасной ноткой. Он не дрожал, а вибрировал, как натянутая струна. «С первого дня ты ко мне прицепилась. Я вошла в аудиторию, а ты уже смотрела на меня как на дерьмо. Я ничего тебе не сделала. Ни слова. Ни взгляда. Чего ты от меня хочешь?»
В ее глазах, обычно скрытых под слоем равнодушия, вспыхнул зеленый огонь - ослепительный и жгучий. Это была не защита, это было нападение.
Алиса, почувствовав неожиданный отпор, на мгновение опешила. Ее идеально выстроенная маска «заботливой старосты» дала трещину. Но пауза длилась лишь секунду. Ее глаза, словно два черных жука, блеснули злорадным торжеством. Она нашла слабое место.
«Ой, да ладно тебе, не драматизируй!» - фальшиво, с излишней пафосностью рассмеялась она, окидывая Фелицию уничижительным взглядом с ног до головы. «Я просто интересуюсь новыми людьми. Просто удивительно, как некоторые умудряются везде создавать... определенную атмосферу. После того скандала с преподавателем и отчислением пары студентов...» - она сделала многозначительную паузу, наслаждаясь эффектом. Слова висели в воздухе, отравляя его. «Ну, сама понимаешь, непроизвольно складывается впечатление о скандальной натуре. Дыма без огня, как говорится».
Она нажала на самое больное. На ту самую ложь, что когда-то вынудила Фелицию уйти, сгоряча и от бессилия. Воздух сгустился до предела, став густым и трудным для дыхания. Фелиция почувствовала, как по спине бегут мурашки, а сердце начинает отчаянно и громко стучать, заглушая все остальные звуки. Она видела, как несколько одногруппников замерли, прислушиваясь, их лица отражали смесь любопытства и неловкости. Она снова была выставлена на всеобщее обозрение, как два года назад. И на этот раз у нее не было возможности просто уйти.
Именно в этот момент, когда ее рука сама поднялась, чтобы оттолкнуть опасность или привести в чувство, а в висках застучала кровь, сбоку раздался спокойный, низкий голос, разрезавший напряжение как нож.
«Алиса, хватит».
Ренат не повышал тон. Он просто встал рядом, его присутствие стало физическим барьером между ними. Он смотрел на Алису не со злостью, а с усталым, безразличным разочарованием, которое ранило куда сильнее крика. «Иди уже. Не наговаривай лишнего. Это не красит».
Его слова были просты, но несли в себе неоспоримый авторитет. Алиса, обожженная его взглядом, сжала губы в тонкую бледную ниточку. Она метнула на Фелицию взгляд, полный немой ненависти, и, фыркнув с показным презрением, резко развернулась и ушла, громко цокая каблуками по кафельному полу.
Фелиция осталась стоять, все еще сжимая лямку рюкзака, ее грудь высоко поднималась от учащенного дыхания. Гнев еще кипел в ней, но теперь к нему добавилось унижение от того, что ее снова спасли. Она перевела взгляд на Рената, и ее голос прозвучал резко, почти грубо, отгораживаясь:
«И зачем ты встрял? Я сама».
Но внутри крошечная, почти задавленная часть ее шептала, что без его вмешательства все могло бы кончиться куда хуже. И эта мысль была почти так же невыносима, как и нападки Алисы.
Она резко развернулась и пошла прочь по коридору, не видя и не слыша ничего вокруг. Ее взгляд был устремлен внутрь себя, в ту бурю унижения, гнева и старой боли, которую только что всколыхнули. На нее смотрели одногруппники, но она не замечала.
Через несколько шагов она услышала за собой чьи-то шаги. Не громкие и не претендующие на внимание, но настойчивые в своей регулярности. Тяжелые, размеренные, мужские. Они отдавались эхом в пустом коридоре, в такт ее собственному все еще бешеному сердцебиению. Она не оборачивалась, надеясь, что это просто чей-то попутчик, но шаги не меняли темпа и направления, следуя за ней на почтительном, но неотступном расстоянии.
Только когда она вышла на холодный осенний воздух и свернула в сторону от основного потока студентов, тень поравнялась с ней. Это был Ренат. Он не заглядывал ей в лицо, не пытался заговорить. Он просто шел молча, подстраиваясь под ее нервный, сбивчивый шаг. Эта тишина была не неловкой, а дающей пространство - чтобы отдышаться, чтобы проглотить ком обиды и гнева, чтобы снова натянуть на лицо маску. Он давал ей время отойти, как дают раскаленному металлу остыть, прежде чем к нему прикасаться.
И лишь когда ее плечи чуть расслабились, а сжатые кулаки разжались, он тихо, почти подвывая порыву ветра, произнес:
«Извини. Что не сразу вмешался».
Фелиция резко, почти горько, хмыкнула, глядя прямо перед собой на мокрый асфальт.
«Я ничего не ждала».
Эти четыре слова прозвучали не как упрек ему лично, а как горькая констатация факта ее жизни. Это была квинтэссенция ее существования. Она давно, с тех самых пор, как осталась одна с безумной матерью и уехавшим братом, перестала ждать, что кто-то придет на помощь. Ее мир был устроен иначе: выживай сама, полагайся только на себя. Ее броня, на мгновение давшая трещину от ярости и несправедливости, снова сомкнулась, став еще прочнее и холоднее. Этот разговор лишь доказал ей ее правоту.
Ренат не стал настаивать. Он не пытался догнать, когда она, бросив это в пространство, ускорила шаг. Не стал навязывать свое общество. Вместо этого просто шел в нескольких метрах позади, превратившись в молчаливого стража. Он соблюдал дистанцию, уважая ее потребность в одиночестве, но при этом не позволял ей исчезнуть из виду. В его движениях не было ни капли настойчивости или желания получить благодарность - лишь тихая, почти инстинктивная готовность. Готовность убедиться, что она благополучно выйдет из этого здания, дойдет до угла, не столкнется с новой бедой или косым взглядом.
И в этом молчаливом сопровождении было что-то, что задело Фелицию за потаенные струны души. Он не лез с расспросами, не требовал объяснений. Он просто был там. И это странное, немое участие било в одну точку - в ту самую, в которой она так отчаянно пыталась убедить себя, что ей никто не нужен. Его упорное, тихое присутствие было более красноречивым, чем любое сочувствие, и от этого внутри у нее все сжималось в тугой, болезненный комок.
Алиса, наблюдая за этой немой процессией - разгневанной Фелицией впереди и невозмутимым Ренатом сзади, - чувствовала, как злость закипает в ней с новой силой. Она обернулась к кучке одногруппников, все еще перешептывающихся у дверей. Их смущенные и недоуменные взгляды говорили сами за себя: они не понимали ее вспышки.
«Что вы на меня смотрите? - ее голос прозвучал резко, срываясь на фальцет. Она пожала плечами, пытаясь придать своим словам нарочитую легкость. - Мне просто не нравятся такие... богатенькие девочки. Могут ведь поехать куда угодно и когда угодно за свой счет. Зачем им отнимать место у тех, кому эта поездка действительно нужна? Кто пробивается своим трудом?»
Она бросила это в толпу, как исподтишка, и семя сомнения упало в благодатную почву. Несколько человек переглянулись. В ее словах была своя, уродливая логика, обращенная к базовой несправедливости жизни. Образ Фелиции - молчаливой, безупречно одетой, неприступной - идеально ложился на эту кальку «избалованной девчонки». Первое зерно недоверия и предубеждения было посеяно.
Александр, стоявший поодаль и слышавший весь этот обмен, невольно сжался. Его собственное, слишком миловидное лицо стало маской отстраненности, но внутри все оборвалось. Эти слова, эта атмосфера травли и «других» были ему слишком знакомы. Он чувствовал на себе воображаемые взгляды, слышал в памяти отголоски старых насмешек: «Слишком красивым быть - тоже ненормально». Он видел, как на Фелицию навешивают ярлык, и это отзывалось в нем острой, сочувственной болью. В ее истории он видел отражение своей собственной - вечной борьбы за право просто быть собой, не становясь мишенью для чужих комплексов и предрассудков.
Пока Фелиция уходила, не оборачиваясь, а Ренат следовал за ней как молчаливый страж, в воздухе витало новое, нездоровое напряжение. Алиса не просто поссорилась с новенькой. Она начала информационную войну, и первые жертвы ее ядовитых стрел - доверие и сплоченность группы - уже пали.
Фелиция шла, чувствуя тяжесть взгляда на своей спине - не колючего, как у Алисы, а тяжелого, теплого. Она резко обернулась, и ее взгляд вновь столкнулся с ним. Ренат стоял в паре метров позади, и в лучах осеннего солнца она впервые заметила, что он на полголовы выше ее. В его позе не было угрозы, лишь спокойная уверенность, и в этот момент он больше походил не на однокурсника, а на старшего брата, негласно взявшего над ней шефство.
«Тебе тоже интересно, почему я ушла в академ?» - выпалила она, и в голосе звенел вызов. Фелиция ждала замаскированного любопытства, этой сладкой отравы, которую только что подала Алиса. Она уже готовила колкий ответ, чтобы отстреливаться и от него.
Но он лишь медленно, совсем по-мальчишечьи, пожал плечами, его руки были глубоко засунуты в карманы простой, немного потертой куртки. Движение было на удивление небрежным и искренним.
«Да как-то не очень», - его голос был низким и ровным, как спокойная вода. Он не стал отрицать интерес вообще - это было бы ложью. Он просто обозначил его низкий приоритет. «Просто хотел убедиться, что никто тебя больше не зацепит по дороге. Алиса, бывает, долго разжевывает, когда входит в раж».
Его ответ был настолько неожиданным, настолько лишенным любопытства к ее прошлому, что это обезоружило ее больше, чем конфронтация. Фелиция приподняла одну бровь, изучая его с новым, острым подозрением. Кто этот парень, и что ему нужно?
«Ты странный», - заявила она, не скрывая оценки. «Мы почти не знакомы. Какое тебе вообще до меня дело? Ты за всеми новенькими так приглядываешь? Или у тебя с Алисой договоренность - она играет плохого полицейского, а ты - хорошего?»
Она выставила вперед свой самый острый щит - цинизм. В ее мире, мире контрактов, дедлайнов и одиночества, у каждого поступка была скрытая цена или мотив. Бескорыстная забота была не просто подозрительной - она была невозможной.
Вместо ответа Ренат сделал несколько шагов. Неагрессивных, но настойчивых. Он мягко, но неумолимо сокращал дистанцию между ними, пока не оказался достаточно близко, чтобы в ее поле зрения не осталось ничего, кроме его лица. Он не прикасался к ней, но его физическое присутствие стало осязаемым, плотным. Теперь он смотрел прямо в глаза, и его взгляд был серьезным, чистым и невероятно прямым.
«Это называется человечность», - произнес он без упрека, не оправдываясь и не повышая голос. Просто констатировал факт, как будто объяснял что-то очевидное. «Мне хочется, чтобы новому человеку в группе не было дерьмово. А то, как поступает Алиса...» - он слегка покачал головой, «...это неправильно. Разве для такой простой вещи, как желание остановить травлю, нужна какая-то особенная, лично к тебе привязанная, мотивация?»
Его последний вопрос повис в воздухе, простой и оглушительно сложный одновременно. Он не просил доверия, даже не просил понимания. Он просто задавал вопрос, на который у Фелиции не было готового циничного ответа. И от этой простоты ее собственная сложная, многослойная защита вдруг показалась ей нелепой и утомительной.
Ее сердце забилось чуть быстрее, предательски откликаясь на эту простоту. Фелиция не выдержала его взгляда и отвела глаза, уставившись на асфальт. Внутри все кричало, что нужно сказать что-то умное, благородное, взрослое. Но единственное, что приходило на ум - сухое «спасибо» или беспомощное «ага». Она ненавидела себя в этот момент за эту глухую, эмоциональную немоту.
Ренат, видя ее замкнутость, сделал еще один, совсем небольшой шаг вперед, пытаясь мягко вывести ее на диалог. Но она инстинктивно, почти незаметно, отстранилась, снова обернувшись к нему спиной.
«Спасибо, - выдавила она, и слово прозвучало деревянно и неискренне, даже для нее самой. - Еще раз... спасибо».
И, не дав ему возможности что-либо ответить, она почти побежала прочь вдоль улицы, чувствуя, как горит лицо. Сильный ветер рвал ее волосы в разные стороны и заставлял поправить шарф повыше, до самых глаз, словно пытаясь спрятаться от всего мира. За тканью она прикусила губу, испытывая жгучую смесь смущения и стыда.
«Какой же нелюдимой я стала, - пронеслось в голове, - что не могу найти и пары нормальных слов для людей, которые... которые просто пытаются помочь. Выйти из конфликта как-то иначе, по-взрослому».
Она всегда считала, что, будучи старше, должна быть мудрее, спокойнее, скорее наставником, а не запуганным подростком. А вышло все с точностью до наоборот. Она бежала, как тогда, в школе, чувствуя себя невыносимо ущербной и одинокой в своей собственной, выстроенной годами, крепости.
Фелиция шла, не разбирая дороги, пока огни университета не сменились тусклыми фонарями жилых кварталов. Ветер свистел в ушах, но не мог заглушить внутренний голос, твердивший: «Ты все испортила. Снова. Он просто хотел помочь, а ты вела себя как затравленный зверь».
Она остановилась у подъезда, судорожно роясь в кармане за ключами, и вдруг почувствовала, как по щеке скатывается предательская капля - то ли дождя, то ли чего-то другого. «Надо было сказать что-то еще. Объяснить. Или просто улыбнуться». Но ее лицо, привыкшее к маске безразличия, словно окаменело. Она так долго выстраивала стены, что теперь сама не могла найти в них дверь.
А тем временем Ренат все еще стоял на том же месте, вмороженный в стремительно темнеющий вечер. Он провожал ее взглядом, пока ее силуэт не растворился в сумерках, не слился с тенями удлиняющихся улиц. Он не пытался догнать - его инстинкты, отточенные годами дружбы с хаотичным Юлианом, подсказывали, что некоторых людей нельзя преследовать. Их можно только ждать.
Вместо этого он достал телефон. Экран осветил серьезное лицо холодным синим светом. Одним движением большого пальца он отправил сообщение Юлиану, набрав текст без лишних знаков препинания, как всегда:
«Твоя зеленоглазая буря только что начала показывать себя настоящую. Тебе лучше держаться подальше со своим играми».
Он намеренно использовал то же прозвище, что и Юлиан - «зеленоглазая». Не как копирование, а как молчаливое признание: «Да, я тоже это вижу. Я понимаю, почему ты ей заинтересовался». И одновременно - как предупреждение: объект твоего интереса не беззащитная жертва, а стихия.
Ответ пришел почти мгновенно, будто Юлиан держал телефон в руке в ожидании:
«Буря, говоришь? Интригуешь. И кстати, где моя машина? Или ты уже влюбился в нее сильнее, чем в мою гостью?»
Уголки губ Рената дрогнули в сдержанной улыбке. Он представил, как Юлиан где-то там, в своем полуразрушенном баре, с бокалом в руке строчит ему эти сообщения с нарочито небрежным видом. Он понимал, что Фелиция не нуждалась в жалости или покровительстве. Ей нужно было то, чего он и сам порой был лишен в семье, поглощенной тихими скандалами, - пространство, чтобы быть собой. Даже если этим «собой» была колючая, напуганная и местами ядовитая девушка, не умеющая говорить «спасибо» и отшатывающаяся от простой человеческой доброты. И он был готов это пространство ей дать. Пусть и на расстоянии. Пусть и в роли молчаливого наблюдателя, стоящего в сумерках.
Он потянулся к ключам в кармане, нащупав холодный металл ключа от машины Юлиана. «Машина в порядке, драматизируешь», - собирался он ответить, но потом передумал. Вместо этого он просто написал: «Разбираю последствия твоего гостеприимства. Машина у библиотеки».
Повернувшись, чтобы идти к автомобилю, он в последний раз бросил взгляд на пустующую теперь улицу. И мысленно добавил к своему неотправленному сообщению: «И да... эта буря... она того стоит».
А Фелиция, тем временем, уже сидела на кухне в своей квартире, прижав лоб к холодному стеклу окна. За спиной у нее, на столе, как обвинение, красовался огромный, наполовину съеденный торт «Прага». Воздух был густой и сладкий, от него слегка першило в горле.
Она не помнила, как оказалась в кондитерской. Помнила лишь смутное, всепоглощающее желание - заглушить. Заглушить стыд от сегодняшней сцены с Алисой, унизительную жалость в глазах Рената, собственное бессилие. Её тело, этот ненадежный сосуд, снова подвело её, выдав дрожь в руках и ком в горле. А раз так, его нужно было наказать. Или утешить? В ее случае это было одно и то же.
Первый кусок она съела почти агрессивно, стоя у стола, словно бросая вызов самой себе. Второй - уже медленнее, опустившись на стул. К третьему во рту появился противный, приторный вкус, но руки продолжали механически отламывать кусок за куском, подносить ко рту, жевать. Это был не вкус. Это был ритуал разрушения.
На столе стоял большой чайник, уже второй за вечер. Горячий, почти обжигающий чай без сахара был ее попыткой смыть грех, растворить в себе эту липкую сладость. Она налила очередную кружку, пар на мгновение скрыл ее застывшее лицо. Она пила большими глотками, чувствуя, как тепло растекается по желудку, смешиваясь с тяжестью торта в странную, тошнотворную гремучую смесь.
«Хватит. Должно было хватить после второго куска», - пронеслось в голове. Но руки снова потянулись к вилке. Это было похоже на аутоагрессию - осознанное, методичное насилие над собой, единственная форма контроля, которая оставалась в моменты полной потери этого контроля.
Она чувствовала, как набухает желудок, как ремешок джинсов впивается в живот. Тело становилось чужим, тяжелым, непослушным. Таким же предательским, как и тогда, в больнице, когда оно позволило поселиться в себе болезни. «Скелет, ходячий труп», - прошептала она про себя, глядя на свое отражение в темном окне. А теперь? Теперь оно становилось сосудом для наказания, мешком, который она напичкивала до отказа, чтобы доказать... что? Что она может это выдержать? Или что она не заслуживает ничего лучше?
Она отодвинула тарелку, с силой поставив кружку. Звякнуло больно и громко. В тишине квартиры этот звук был выстрелом.
«Завтра, - мысленно пообещала она себе, сжимая кулаки. - Завтра с утра десять километров. Без завтрака. Без поблажек».
Мысль о завтрашней боли успокаивала, давая иллюзию порядка и искупления. Она снова прильнула лбом к стеклу, закрыв глаза. Холод снаружи и тяжесть внутри. Её крепость дала трещину, но она уже возводила новые стены. Самые прочные стены строились из чувства вины.
Внезапно на столе, прямо на крошках от торта, мягко засветился экран телефона. Фелиция вздрогнула, как от выстрела. Не Ренат, не Юлиан... Олеся. Имя жизнерадостной девушки, которая, казалось, пришла из другого, солнечного мира, выглядело здесь инородным телом.
«Привет! Ты как? Сегодня было напряженно... Алиса потом ходила вся злая. Что вообще произошло? Если хочешь выговориться - я рядом! Можем завтра кофе взять?»
Сообщение дышало такой искренней, неподдельной заботой, что у Фелиции снова подкатил ком к горлу. Но на этот раз - не от сладкого. Ей до боли захотелось нажать на крошечный микрофон и вылить всё: про свой стыд, про торт, про ненавистное тело, про Алису, которая, кажется, видит её насквозь. Просто сказать: «Помоги».
Но пальцы привычно вывели сухое, отгороженное: «Всё в порядке. Просто недоразумение. Спасибо».
Она отправила его и тут же почувствовала приступ новой, свежей вины - теперь уже за эту ложь, за то, что оттолкнула доброту. Она положила телефон экраном вниз, словно могла спрятать от себя доказательство своего малодушия. Никто не должен видеть её за стенами крепости. Никто, особенно те, кто искренне предлагает руку.
Завтра десять километров. И точка.