cry me a river #3
Так. Что там ещё осталось? Шахматная доска, её нужно обязательно взять.
— Ты как-то говорил, что сменил три школы…— тихо говорит Чимин и ставит чёрного короля на Е7. Не из собственных соображений, просто симметрично повторяя предыдущий ход Юнги. Они сидят на полу на кухне и играют в шахматы в тягучем полусумраке, разгоняемом свечами. Вытянутые тени от фигур падают на пол, с улицы редко доносится шум жизни, заставляя вспомнить о том, что на электростанции произошла всего лишь небольшая авария из-за тайфуна, а не апокалипсис, и ждать возвращения цивилизации осталось совсем недолго. Хотя Чимин бы согласился на её полнейшее отсутствие, если бы Мин всегда был таким, как в тот вечер. Парадоксально искренним, не боящимся отступить от своего дневного образа сурового циничного воина современности, настоящим Юнги, которого Чимин любил до безумия.
— О, да. Мог бы и больше, если бы вокруг не оказывались люди, которым почему-то было не всё равно. — Юнги задумчиво склоняется над доской, занося руку над полем. — Удивляюсь, откуда они брались, — делает ход белым ферзём.
— Ты зря пытаешься убедить самого себя, будто ты плохой человек, — Чимин с точностью повторяет ход без лишних раздумий. Бывало, что он даже пару раз выигрывал у Мина, если и правда старался сосредоточиться на игре, но сейчас не хотелось даже пытаться. Это было совершенно неважно. Он наблюдал за Юнги каждую свою свободную секунду и не хотел отвлекаться на доску.
— Ты уверен? Забыл, как мы познакомились? — Юнги лишь слегка приподнимает уголок губ, и Чимин уже тает.
— Даже если и захочу, не смогу, — Пак собирает пальцами ребристую от шрама кожу на плече и тут же отпускает её, — но я уверен в своих словах.
Неизвестно, кто в тот июльский день пострадал больше: ни у кого из них не получилось отделаться обычными синяками и царапинами, увлечённые дракой, они полетели с бетонных ступенек подъезда; Чимин получил множественные ссадины по всему телу в таком количестве, что его пришлось бинтовать, словно мумию, а Юнги, неудачно приземлившемуся сверху, накладывать гипс на сломанную руку. И все равно в приёмном покое они даже в таком состоянии умудрились опять начать драться, пока их не разнял персонал.
— Нет, — мягко возражает Юнги и ставит белого короля на Е2, — У меня правда отвратительный характер. Я с пятнадцати лет три года ходил на секцию по боксу не потому что мне нравилось, а для того, чтобы драться на законных основаниях с одним придурком.
— Почему? Он что-то тебе сделал? Или он тебе просто нравился? — нисколько не колеблясь, спрашивает Чимин и ставит чёрного короля зеркально на E7.
— Что? — Юнги зависает, поражённый вопросом, но тут же приходит в себя, нервно пытаясь продумать следующий ход, — Я…Я не знаю. Не помню, — он шумно сглатывает и закрывает глаза, —Возможно, последнее…Не смейся надо мной.
— И в мыслях не было, — Чимину не хочется смеяться, разве что улыбнуться, невольно сопоставляя их первую встречу с только что прозвучавшим признанием, но и это желание он сдерживает. — Ты можешь меня не стесняться. Я не буду тебя осуждать.
— Я не знаю…Говорить об этом все равно чертовски стыдно, — Юнги со стуком ставит белую пешку на B3, — Я гей, но ведь не какой-нибудь слезливый педик.
— Юнги, — Чимин симметрично ходит чёрной пешкой на B6, — агрессия, которой ты глушишь все свои настоящие эмоции, причиняет не столько вред окружающим, сколько тебе самому, тебе не обидно, что ты всю жизнь живёшь будто в футляре?
Мин задумчиво смотрит в пустоту, Чимин — в чернеющие пустотой глаза Юнги.
— Есть такое, но… — усмехается наконец он, делая единственно возможный ход слоном, — Зато меня в этом футляре никто не достанет.
— Разве что ты сам там не задохнёшься, — Пак ставит чёрного слона на А6 и объявляет мат.
Юнги задумчиво оценивает положение на доске, понимает, что его дальнейшие попытки будут только ухудшать положение, поднимает взгляд на Чимина и не столько побеждённо, сколько смиренно улыбается.
— Может…Ты прав в чём-то, — Юнги ещё раз опускает взгляд на доску, а затем вновь смотрит на Чимина, — Ты победил.
Мин протягивает руку, которую Чимин тут же крепко пожимает и тянет на себя. Юнги подается вперёд и Пак его крепко обнимает. Фигуры с грохотом рассыпаются и раскатываются по полу рядом с шахматной доской.
Юнги. Ты же ведь не трус, чтобы бояться самого себя, да ведь? Подумай над этим, — говорит Чимин, чувствуя, как его голос вибрирует сквозь тело Юнги. Мин утыкается в плечо Пака, невнятно тянет какое-то утвердительное междометие и обнимает Чимина в ответ, крепко сжимая его в своих руках.
Может быть, Юнги и правда думал над этим, а может и нет. Но на следующее утро Мин избегал разговоров, прятал взгляд и, собравшись чрезвычайно быстро, ушёл, смазанно попрощавшись и забыв половину своих вещей в квартире Чимина. Потом просил никогда больше не вспоминать тот вечер.
И если бы дело было только в том вечере…Но на самом деле Юнги часто выбивался из своего образа, иногда это длилось так же долго, как и тогда, а иногда всего несколько секунд, когда он невольно улыбался над каким-нибудь безобидным комплиментом, но заканчивалось всё в итоге одинаково — Юнги стыдился и возвращался к прежней агрессии. Каждый раз, когда Чимин иногда невзначай упоминал, что нет ничего предосудительного в посещении психолога, Мин как-то глухо задумывался, а затем отмахивался, используя в качестве щита фразы «я сам со всем справлюсь» и «я не сумасшедший». Пак пытался и самостоятельно подкопаться и узнать наконец хотя бы причину, почему Юнги так себя ведёт, но неизбежно сталкивался с метафорическими пощечинами из разряда: «не твоё дело», «отстань».Чимина искренне задевала упёртость Юнги и его желание постоянно казаться сильнее и мужественнее, чем он есть на самом деле и притворяться кем-то, кем он не является.
— …ну не то, что я горю особо желанием… Короче, партию в шахматы не хочешь сыграть?
Это прозвучало просто невыносимо обидно и больно. Почему Юнги вечно, как гомеопат, разводил проявления хоть чего-то человеческого таким количеством нездорового снобизма? Почему фразу «я хочу поиграть с тобой в шахматы» нужно было оборачивать в такую колючую и грубую упаковку. Чимин уже все руки изрезал, разворачивая её, он устал продираться сквозь оскорбления и унижения; чем больше он общался с Юнги, тем больше сам походил на язвительную мразь, а всё из-за попыток уменьшить урон, наносимый его гордости. Они находились во взаимно патовой ситуации, а ничью почему-то всё не объявляли и не объявляли. Замороженный в своих действиях, Чимин не мог больше сделать ни одного хода, как и Юнги. Но Мин всё равно не сдавался, просто не мог принять того факта, что ему придётся уступить. Тогда Юнги бросал игру недоигранной, оставлял Чимина и уходил, а тот убирал свои фигуры с доски, чтобы их игра могла продлиться хотя бы ещё пару ходов. И Мин всегда возвращался, снова делал свои ходы, Чимин делал свои, и так до следующего пата. Затем Юнги опять уходил. Чимин, чёрт возьми, каждый раз переступал через себя, принимал его обратно, не просил ни прощений, ни оправданий, ни обещаний. Потому что не мог не играть. Не мог без этого упёртого шовиниста и редкостной мрази, несмотря на то, что на доске оставалось все меньше и меньше его фигур. Стокгольмский синдром? Может быть. Чимин очень часто чувствовал себя заложником с Юнги.
И сейчас Чимину хотелось сбежать. Географически себя изолировать от Юнги. Мин не поедет за ним в Квачхон. Да никогда в жизни. Даже если он и частный детектив, которому нужна всего пара минут, чтобы просчитать всевозможные локации Чимина, Юнги ни за что за ним не поедет. Он просто не будет за ним таскаться. Чимин был уверен в этом, но ощущение собственной правоты не делало его счастливым. Хоть бы раз он ошибся, а Юнги хоть бы раз не ставил между ничьёй и проигрышем знак равенства.
Пак сел на кровать, стянул носки. Разные. Было так иронично, что он потерял носок с надписью «lover». Идиотское совпадение, всего лишь. Но почему-то у Чимина было такое ощущение, что даже беззвучная вселенная издевалась над ним.
Он лёг на спину. Слезы скатывались в уши, мысли уходили куда-то в потолок, в спальню заглядывала моргающая опаловыми звёздами ночь.
Жаль, что нельзя было забрать с собой вид из окна. А ведь он был практически таким же, как в ту самую ночь. Но тогда с этим видом пришлось бы и забрать с собой невероятно красивого Юнги, завёрнутого в простыню, приятную истому в теле, нескончаемую бутылку кока-колы и бессмысленные разговоры о космосе, безгранично далёкие от реальности. Но ничего из этого Чимин не смог сохранить. Остались только шахматная доска, исписанная книга, носок без пары и капающая по минутам в прошлое надкушенная ночь.
И ради чего он терпел, всегда прощал, перебарывал себя... Миллионы раз сглатывал ком в горле и умолял себя, что скоро всё станет лучше. Он всего лишь хотел, чтобы Юнги хотя бы раз сделал шаг навстречу, чтобы хоть раз не строил из себя не пойми что, чтобы хоть раз принял тот факт, что они друг другу вовсе не враги.
Чимин всю дорогу плакал от того грубо кинутого «шлюха». Было до безобразия больно, он так быстро ушёл, только чтобы не разрыдаться от обиды прямо на глазах у Юнги. И улыбался, так много улыбался, будто бы это всё их обычные шуточки, такие привычные колкости, которыми они привыкли перестреливаться.
Сколько же он вытерпел за эти три года в ожидании капельки мифической взаимности, которую сам себе придумал. Считал себя взрослым и умным, и всё равно попался в лапы такой простой когнитивной иллюзии.
Чимин отвернулся от окна и лёг на бок, уставившись в пустую стену.
Зачем он не взял такси в тот день. Зачем недооценил тот мелкий июльский дождик. Зачем решил скрыться от нахлынувшего ливня именно у подъезда того самого дома. Зачем так грубо отреагировал на парня, который не слишком вежливо поинтересовался, что можно делать в такой ливень на улице. Зачем начал драться с ним. Зачем поехал вместе с ним в больницу. Зачем сказал ему, что единственный спорт, которым ему следует заниматься — это шахматы и подрался с ним снова в приёмном покое. Зачем влюбился в него, когда он, сидя на соседней койке с гипсом на руке, недовольно заявил, что он и правда шахматист. Зачем всегда его прощал без извинений и все шесть раз ждал, когда же он наконец вернётся?
Ради того, чтобы в конце концов понять: если соперник не умеет проигрывать, то и за одну доску с ним садиться не стоит.
И всё равно, где-то из шаткого острога бессознательного вырывалось перевязанное в смирительную рубашку желание заявиться к Юнги с шахматной доской и умолять его сыграть хотя бы ещё одну-единственную партию.
Чимин закрывает глаза и тут же открывает. Слишком боится увидеть Юнги, который объясняет, чем семь лучше шести.