cry me a river #2
— Ты хоть понимаешь, на что ты меняешь своё перспективное место? Не то, чтобы я пытался тебя задержать, — главврач увёл взгляд куда-то вверх, просчитывая что-то в уме, затем вернулся к беглому чтению заявления, написанного от руки аккуратным почерком Чимина, —специалистов на твоё место огромное количество, — развёл руками для убедительности, будто был рыбаком, хвастающимся уловом, — поверь мне, очередь на сто лет вперёд, там даже новые успеют родиться и выучиться. Но я, как психиатр по образованию, не замечал за тобой признаков помутнения рассудка. Теряю сноровку?
Чимин не подал виду. Сказанное было мало того, что правдой, но вдобавок ко всему ещё и достаточно очевидной. Пак безразлично ответил:
— Вы меня сейчас практически оскорбили. Квачхон это мой родной город, я там вырос. Мой дом там. Мои родители там. И психически они совершенно здоровы.
Главврач осёкся, не привык к тому, что его шутливый настрой так резко и беспардонно пресекали. Но Паку было всё равно – он переводился и имел полное право на то, чтобы больше не следовать дресс-коду и не носить маску благоговения.
— Ностальгией заболел? Ну да, врачей, чтобы её вылечить, у нас нет, — не переставал веселиться престарелый психиатр, хихикая в подседоватые усы, — В Квачхоне, может, есть.
— Не в ностальгии дело.
— Значит, дезертируешь без причины, Пак? Ну расстреливать тебя никто, конечно, не будет, мы всё-таки не на Севере.
— Не думаю, что это уместная шутка, — Чимин устало вздохнул, ненароком бросая взгляд на руки главврача, ставящего подпись в конце заявления, — просто устал от Сеула.
— Понятно. Что ж. Тебя уже завтра сможет заменить Лао, он не против вернуться из отпуска чуточку пораньше. Я же говорил, что недостатка в специалистах нет.
Главврач поднял голову, открыл было рот, чтобы извергнуть какую-нибудь финальную прибаутку, но Чимин, громко попрощавшись, спешно вышел.
Совершенно не было настроения притворяться, будто он держит себя в руках. Не держит. Выронил и разбил на тысячу кусочков.
Вещи нужно было собрать по минимуму, потому что хотелось уехать, как можно скорее, Пак не мог больше здесь находиться. Этот город увидел его разбитым и сломленным, и теперь все слабости Чимина были для него как на ладони. Теперь он будет давить своим непроницаемым равнодушием, пока Пак не скорчится на полу в муках от осознания того, что у него на самом деле нет и никогда не было причин оставаться здесь.
Чимин даже не знал, что повезёт собой в Квачхон помимо совершенно базовых вещей бытового обихода, всё самое ценное, что у него было в этом городе, он сегодня потерял.
В книжном шкафу не так много книг, их совершенно не жаль оставить, у Чимина не было ни одного издания, дубликат которого он не смог бы найти в Интернете. Кроме одного…
— Это что? Никогда не думал, что ты читаешь такие бабские книги, — усмехается Юнги, зацепившись пальцем за корешок книги. Чимин не видит названия, поэтому ему приходится подойти ближе к шкафу. Пак приглядывается. «Гордость и Предубеждение». Ну конечно, Юнги не мог не придраться. Чимин без всякого смущения отвечает:
— Читаю.
— Всегда было интересно, как такое можно читать без тазика под боком.
Юнги достаёт книгу и начинает её бегло листать, причём с таким пренебрежением, будто вполне ожидает увидеть на её страницах размазанное дерьмо вместо текста.
— Надменность скрывает слабость¹, — фраза сама поневоле всплывает в памяти Чимина при воспроизведении знакомого названия. Юнги морщится, как от оглушительного свистка. Цитата детектирована им безошибочно. Ещё бы, у Мина на них хроническая аллергия.
— Ты ведь даже не можешь сказать, чем плоха эта книга. «Не читал, но осуждаю»? — спрашивает Чимин, с интересом наблюдая за реакцией Юнги.
— Даже и так, мне не нужно пробовать дерьмо на вкус, чтобы понять, что это дерьмо, — Мин бегло скользит взглядом по страницам, его брови ожидаемо хмурятся.
— Эта книга мне очень сильно напоминает о тебе. Ну да, — Чимин мягко отнимает книгу из рук Юнги, — Думаю, ты прав. Прости за то, что спорил с тобой.
— Ах ты…Дай сюда, — Юнги хватается за торчащий корешок книги, по очереди свободной рукой снимает ладони Чимина с неё и притягивает к себе, — Ладно. Я прочитаю. Я найду как минимум сто причин, почему это дерьмо. Понял!?
Чимин маскирует попытки сдержать смех под кашель и спокойно отвечает, без тени издёвки:
— Конечно, Юнги. Буду ждать.
Мин хмурится, немигающе смотрит на Чимина и холодно цедит сквозь зубы:
— Не смотри на меня, как на придурка. Сказал, что найду, значит найду.
— Я не смотрю на тебя как на придурка, — честно признаётся Чимин и даже немного удивляется. Он смотрит на него, видя перед собой далеко не придурка, а закомплексованного собственными нереалистичными стандартами мужественности заблудившегося неуверенного парня. Что Юнги не следовало бы знать тем более.
Пак перехватывает медленно скользящий по нему взгляд Юнги, проходящийся по привычному маршруту, начинающемуся от ключиц (которые вообще-то не видно за наглухо застёгнутой рубашкой) и теряющемуся где-то на линии роста волос. Юнги крепко берёт Чимина за запястье, откладывает книгу на полку.
— Тогда не пялься на меня так свысока, я же не низкопробная дорама из телека.
— Дорамы интереснее, — всё так же невозмутимо отвечает Чимин, но заметно тише, поскольку Юнги итак находится достаточно близко, чтобы расслышать его.
Они молча смотрят друг другу в глаза несколько томительных секунд, прежде чем Юнги медленно расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке Чимина.
— Ты раздеваться разучился?
Пак еле заметно кивает, и Мин сам снимает с него рубашку.
При отсутствии читательского опыта Юнги быстро глотал книги. Он за неделю процедил сквозь сито своего критиканского мышления четыреста восемьдесят страниц мелким шрифтом, несмотря ни на работу, ни на свою ненависть к чтению. И нашёл-таки сто гвоздей, которые он смог вбить в крышку гроба «Гордости и Предубеждения» прямо на глазах у Чимина, превратив свой монолог в подобие творческого вечера:
— Девяносто девятая причина: диалоги…За этими словесными «дуэлями» так жалко наблюдать, на вилках дерутся, ей богу.
Чимин смеется. Не знает, сколько часов подряд, стемнело уже на пятьдесят восьмой причине («паутинные сети проще устроены, чем их родословная. Ну не инцест, спасибо хотя бы на этом»), а Юнги всё без остановки распинался, без устали листая книгу и ища собственные примечания, который он оставил на страницах «Гордости и Предубеждения».
— Сотая причина: Дарси конченный придурок, как и Элизабет, если бы они не вели себя так выёбисто, будто они гребаные боги из Римского пантеона, можно бы было уложить историю в страничек пять. Их тупые признания – это вообще за гранью добра и зла.
— Вся моя борьба была тщетной! Ничего не выходит. Я не в силах справиться со своим чувством. Знайте же, что я вами бесконечно очарован и что я вас люблю! — наигранно скандирует Чимин, а затем срывается на беззвучный смех, пытаясь утопиться в диванной подушке.
Юнги долго не отвечает. Тогда Пак испуганно поднимает голову и видит оторопевшего Мина, вмиг ставшим похожим на восковую куклу. Книга в его руках чуть заметно дрогнула. Чимин не рассчитывал на такой эффект. С чего бы Юнги так было реагировать, если все маркёры — от тональности речи до тяжеловесности и неповоротливости фразы указывали на то, что это всего лишь цитата, причём очень даже уместная. Мин даже шуточное признание принял в штыки…
Вдруг Юнги прерывает молчание и неуверенно тянет:
— Я не помню дословно, что эта паскуда ответила ему на это первое признание, но она отказала ему.
Чимин облегчённо выдыхает.
— Сейчас, подожди…Что-то про благодарность. Благодарность присуща природе человека, что-то вроде… — Юнги зарывается в книгу, сбивчиво листает страницы, пытаясь найти нужную сцену, — так…— затем бросает строгий взгляд на Чимина.
Тот опять уже лежит на диване, уткнувшись в подушку, поскуливает от боли в животе, скованного переизбытком смеха.
Юнги садится рядом с Чимином, откладывает книгу на диван. Ухмыляется, быстро просовывает руки под футболку Пака и начинает щекотать, пробирая мелкими быстрыми скребками по всему его корпусу. Чимин дёргается, громко хихикает и стонет, как будто его бьёт током на электрическом стуле, изворачивается и изгибается, пытаясь увернуться от рук Мина. Чимин вжимает голову в плечи и зажмуривается, когда Юнги дразняще проходится пальцами по выемкам над его ключицами. Пак задыхается, ловит руки Мина под своей футболкой и умоляюще просит остановиться:
— Я же итак сейчас умру. Добить меня решил?
— Как понял? — Юнги улыбается, но тут же убирает руки, поправляя футболку Чимина, стянувшуюся на одно плечо. А затем с комичной злостью добавляет:
— Опять пялишься на меня, как на придурка?
— Нет, — раскрасневшийся Чимин переворачивается, пытаясь встать, — Как на дешёвую дораму с центрального ТВ, — и делает марш-бросок для побега, но Юнги цепко ловит его за руку и со всей силы дёргает на себя. Пак по инерции впечатывается в него всем телом.
Юнги толкает Чимина и вжимает его обеими руками в податливую мякоть дивана, нависая сверху.
— Так твои дешёвые дорамы и тупые романчики могут?
Мин ловит подбородок Чимина уголком из указательного и большого пальца, приподнимает чуть вверх и пристально смотрит в глаза.
— Ну там это каждая вторая сцена, — приглушенно отвечает Чимин, скользя вверх обеими ладонями по руке Юнги.
Несмотря на сказанное, Чимин звучит очень неубедительно. Его сердце пугающе часто бьётся под давящей тяжестью тела Юнги. Мин отпускает подбородок Пака, кладёт ладонь на его лоб, проводит ею до линии роста волос, взлохмачивая чёлку Чимина.
— Тогда я покажу тебе, то, чего точно в твоих дорамах нет.
И вновь забирается руками под футболку Пака, щекоткой выбивая из него вспышки конвульсий и жалобные стоны.
Чимин отложил «Гордость и Предубеждение». Он возьмёт. Так. Что там ещё осталось?