lacrimosa #4
Чон так и не смог бросить курить. Дамби устраивала громкие сцены, слёзно умоляла, падала в ноги, шантажировала и игнорировала его несколько дней подряд в надежде добиться хотя бы минимальной реакции, но Хосок, единожды закурив на похоронах Техёна, уже не смог существовать без дыма, для него это было ингаляциями, продлевающими жизнь в краткосрочной перспективе и сокращающими в долгосрочной. Он курил и курил. И любимый Кэмел Техёна, и сладкую Африку, и Эссе с кнопками, а затем снова переходил на Парламент или Мальборо, когда от въедливого фруктового запаха начинало зудеть в дёснах.
Если Ёнджи росла пробивным сорняком («я сама!»), то Дамби была розой, которая требовала каждодневного ухода. Существовал определённый минимум, который нужно было выполнить, чтобы она не начинала вянуть от тоски. Хосок себя гипнотизировал внушениями о том, что на самом деле любил эту девушку всегда, иначе зачем столько времени проводил в доме Техёна, зачем так искренне расстраивался, когда тот обнимал её на глазах Чона, зачем каждый раз не мог подолгу уснуть по ночам из-за щемящего противного чувства в груди?
Но гипноз ослабевал, мысли, собранные в пучок лжи, размагничивались и не казались больше такими убедительными. Чем больше он пытался забить брешь в собственной картине мира, тем больше и больше понимал, что Дамби — это неправильный фрагмент, он никак не становился на место, если она могла забить собственную душевную пустоту любой подходящей ветошью, то Хосок будто потерял уникальный пазл, который ничем нельзя было заменить.
Ёнджи была копией Техёна. Та же оцепенелая задумчивость в карих глазах, та же медовый смольный отлив во вьющихся волосах, та же страсть к музыке — несмотря на то, что Роланд остался без владельца, без дела инструмент всё равно не простаивал, девочка упорно из раза в раз складывала стопку книг в кресло Техёна, чтобы усевшись на неё, доставать до клавиатуры. Почему она игнорировала свою Ямаху⁹ с уменьшенными клавишами, играть на которой ребёнку было в разы удобнее — оставалось загадкой. Когда она заканчивала музицировать — каждый раз прилежно убирала книги обратно в шкаф.
— А почему ты их каждый раз убираешь? — спросил как-то раз у неё Хосок.
— Вдруг папа придёт, а тут такой бардак?
Хосок до сих пор не понимал, как смог сдержаться, услышав этот ответ. Все, что ему тогда хотелось сделать — это лечь на пол, завыть, бить кулаками пол и не верить в то, что это всё не сон.
Игра на Роланде была единственным поводом, ради которого Ёнджи брала книги в руки. Её пугало нагромождение текста, но вот слушать, как и Техён, девочка просто обожала. Ноты подбирала на слух и играла без партитуры, от одного вида которой у неё портилось настроение, ещё очень часто любила улечься Хосоку на живот и закрыть глаза, пока он читал вслух очередную главу из «Жутко громко и запредельно близко». Чон не питал особых надежд на то, что Ёнджи понимала хотя бы половину написанного, но она слушала с таким упоением и настаивала на продолжении, что Хосоку не хотелось останавливаться. Видимо, сюжет книги слишком сильно резонировал с состоянием девочки и задевал её за живое.
Однажды после главы, в которой описывалась то, как главный герой разгадывал загадки, используя подсказки, оставленные отцом, Ёнджи, запрокинув голову и посмотрев на Хосока снизу-вверх, как это любил делать Техён, сказала:
— Папа тоже оставил мне послание¹⁰. Но я не могу его пока разгадать. Но обязательно разгадаю.
Хосок знал о чём шла речь: о странной мелодии, которую Техён записал на Ямаху Ёнджи. И если она сама не могла понять, какой заключался в ней смысл, значит Чону можно было даже не пытаться, поэтому он никогда не предлагал ей свою помощь. Да и Хосок ожидал услышать фирменный двузначный ответ Ёнджи на свои попытки вмешаться.
Когда Хосок с упрямым безразличием встретил свои двадцать девять, а затем и тридцать, он не мог думать ни о чём, кроме того, что Техён остался навсегда заложником клуба «27»¹¹.
Чон не мог избавиться от разъедающего самобичевания, когда он испытывал разочарование от того, что Ёнджи всё меньше и меньше с каждым годом походила на Техёна. Задумчивость перерастала в нелюдимость, любовь к музыке — в одержимость, даже солнце в волосах потускнело, обернувшись чёрным янтарём.
Хосок водил её к психологу, принося взамен горстки красноватого песка, которые она с визгом требовала за своё послушание. Баночка заполнялась с каждым днём всё быстрее и быстрее.
Хосок встал, подошёл к окну и собрал в шкатулку кольца, рассыпанные по подоконнику.
Чон не мог забыть то, как они впивались в его ладонь каждый раз, когда Техён хватал его за руку и без разрешения тащил за собой: то смотреть на случайно запрыгнувшую через окно в дом лягушку, то бегать с ветром на перегонки, то ловить последние в году снежинки, то преследовать закат, то гулять до мозолей в сбитых кроссовках, то записывать ночное пение сверчков на диктофон для нового эмбиента, то дышать утренним туманом. Техён хватал его за руку так часто, что теперь ладонь Хосока без неё ощущалась совершенно пустой.
Наверное, поэтому Чон сегодня потерял голову от того, как Юнги схватил его за руку и потащил за собой на танцпол. Бескомпромиссно, абсолютно нахально, больно передавливая его пальцы, будя в Хосоке злость за собственную нерешительность. Заполняя её до отказа, использовав при этом самый неубедительный аргумент, который только можно было придумать.
Когда Юнги схватил его за руку второй раз, таща на улицу, он осознал, что успел соскучиться по этому ощущению. Мин не давал Хосоку времени, чтобы остановиться и подумать, потому что так он бы успел осознать, что всё, что они делают — огромная ошибка. Им это не нужно было абсолютно. Нужно было бежать, бежать без остановки, пытаясь обогнать трезвую поступь здравого смысла, преследовавшего Хосока так долго.
Он посчитал, что надёжнее укрытия от страха завтрашнего дня и собственных предрассудков, чем туманящий пьяный дым, не было. Хосок не мог ждать, он понимал, что у них слишком мало времени, чтобы задавать друг другу вопросы и тем более ждать ответов. Пока не наступило утро, жалящее лучами осознания, нужно было ставить фрагмент, и если он подходил, какая разница, что он был от другой картинки?
Чону хотелось схватить, забрать, выдрать Юнги из чужой картины мира, где он был, видимо, всего лишь одной из запасных деталей.
Хосок не понял, или опять же, просто не хотел понимать, почему Юнги с такой усталостью отстранился от него, так затравленно посмотрел, так вымученно пошутил и ушёл так невыразительно и неторопливо. Никакого удивления или отвращения, только смиренная усталость и невыносимая тоска в глазах.
Хотелось его схватить за руку, не отпускать, тащить за собой всё дальше в гипнотический дым, забываясь и сбиваясь с рельсов реальности, идти туда, где их никогда никто не сможет найти. Даже смерть.
Чон закрыл за собой дверь кабинета, зашёл в спальню, разделся и тихо лёг рядом с Дамби. Вряд ли ему удастся заснуть сегодня, но Хосок всё равно закрывает глаза. Вместо темноты он видит красно-голубой свет вывесок, иллюзорные вихри плотного дыма и беззвёздное ночное небо, на котором не видно Марса.
(9) — марка синтезаторов.
(10) — сюжет "Жутко громко и запредельно близко" разворачивается вокруг мальчика, потерявшего своего отца. Они часто общались друг с другом при помощи посланий.
(11) — клуб музыкантов, умерших в возрасте 27 лет.