lacrimosa #3
Он подошёл к ноутбуку Техёна, включил его, вскользь посмотрел на фотографию на рабочем столе (недовольная Ёнджи сидела на плечах у Тёхена, Дамби держал её за руку, а Хосок стоял рядом с ведром, причём всё действие происходило на фоне яблони: фотография вышла не особенно удачной, но Киму она просто нравилась) и по привычке зашёл в папку под названием «моё».
В ней хранились все записи Техёна: от ничего не значащих навязчивых рекламных мелодий до саундтреков к серьёзным картинам, благодаря которым Ким смог зарекомендовать себя как талантливый композитор. Семьсот восемьдесят три записи. Что-то закончено. Что-то — всего лишь обрывистые последовательности без смысла и задумки. Встречались и пустые файлы, «насиженные места», слепо озаглавленные под будущие композиции. У каждой записи было совершенно авторское название. То, что Техён мог ориентироваться среди них, делало его ещё более исключительным человеком
Хосок скользнул курсором, в бесчисленный раз видя ленты одних и тех же давно заученных названий.
«не приняли#22». «ни о чём». «на доработку». «я бездарность». «для рекламы сладких подушечек». «не мог уснуть». «что если». «ммм. неет». «дроп неплохой». «устал». «бессонная ночь#394». «на что я трачу молодость». «убейте»
С каждым названием Хосок всё медленнее и медленнее передвигал курсор, внимательнее вчитываясь в названия.
«идеальный саундтрек для сцены с потухшими от остановки времени свечами». «я долбаёб». «Хосоку». «закончииииил!!!!». «Титаник 2.0.». «колыбельная для Ёнджи». «может я гений?». «для извинений перед Дамби». «для мотивации». «агарофобия. ремикс». «плохой бридж». «Ми-бемоль мажор тон.». «сингл для NTC». «эмбиент: сырой подвал, бас-гитара и колокольчики». «солнышко». «Я обещаю больше не курить». «сон????».
Названия ползли всё медленнее и медленнее. Почти закончились.
«не исправить». «не та тональность». «45 августа». «для моих похорон». «мама прости». «не успеваю». «твои истории прекрасны, наверное, их рассказывают в раю». «мне больно». «мне страшно». «хочу спать». «22.09.»
Название последней записи отдалось колющей болью в груди Хосока. Техён умер двадцать второго сентября. В последней записи на протяжении двадцати минут раз за разом звучал один и тот же аккорд. Ля-мажор. Если бы Техёна госпитализировали позже, возможно, и запись бы длилась дольше.
Хосок выключил ноутбук и лёг на пол.
Чон так и не закончил свою последнюю рукопись, потому что так и не смог дописать финал. Отформатировал все записи и больше никогда не садился за клавиатуру. Он боялся, что из-под его пальцев когда-нибудь вырвется этот проклятый «ля-мажор», что он в облике роковой последовательности слов, выжимаемой на клавиатуре в судорожных попытках передать смысл, исказится в глупую, быстро ускользающую надежду, пощечину, насмешку, плевок, в гвоздь на крышке гроба, который всё никак не забить, а в конченом счёте в отчаянный крик, от которого все остальные мысли безвозвратно разлетятся, как испуганные вороны. Он не хотел повторять ошибок Техёна. Он не хотел верить в обманчиво счастливый финал.
Потеряв все заказы из-за проваленных дедлайнов, Хосок понял, что никогда больше не сможет заниматься писательством. Пошёл преподавателем в университет просто по мановению наименьшего сопротивления. Из разряда призвания литература медленно скатилась в категорию ремесла. Он анатомически разбирал произведения, выдирая из текста самые правильные и логичные авторские смыслы, видел все средства выразительности и писательские манипуляции словно сквозь рентген: По превратился для него в безумного спирита, лупящего до посинения своих читателей доской Уиджи⁸, Лавкрафт — в ряженого москота-ктулху для впечатлительных детишек, Толкин — в привередливого брюзгу, решившего создать сказку, где все будут следовать только его законам. Когда Хосок понял, что литература — это вовсе не магия, а последовательность нехитрых фокусов, обманывающих сознание в самой грязной и неприкрытой манере, то потерял к ней всякий интерес.
Смерть Техёна изменила очень многое в жизни Хосока. У него всё-таки появилась жена и падчерица.
Дамби не смогла привыкнуть к отсутствию импровизированных мелодий Техёна; саундтрек, сопровождающий её жизнь так долго, очень резко оборвался. Она умоляла Хосока говорить с ней, только чтобы хотя бы ничего не значащими разговорами забить образовавшуюся внутри брешь. Но её пробивало всё сильнее и сильнее с каждым днём, Хосоку стало не хватать слов, чтобы помогать тронувшемуся рассудку Дамби удерживаться на плаву. Она слабела и слабела, теряя волю к жизни. Тогда Чон не заметил, как пожертвовал собой, забив её душевную прореху собственным телом.
Хосок не думал, что она сможет когда-нибудь к нему привыкнуть. Но лежа у него на коленях и выдирая из его зубов сигарету, крича что-то про вред курения, Дамби доказывала обратное.
Техён оказался прав: Ёнджи не смогла понять, что такое смерть. Как бы Дамби не пыталась ей объяснить это, у неё все равно ничего не выходило.
— Папа боится высоты! Как он может быть на небе? Он бы не полетел туда! — Ёнджи бегала от Дамби по всему дому заткнув уши вот уже добрых полчаса.
— Он улетел на Марс, — отвечает Хосок потрескавшимся голосом без всякой надежды.
Ёнджи резко впадает в ступор.
Останавливается. Отнимает руки от ушей. Нетерпеливо спрашивает, жадным взглядом впившись в Хосока:
— И когда он вернётся?
Хосок отворачивается. Лучше бы он не знал ответа на этот вопрос.
— Никогда, — еле слышно отвечает Чон, но Ёнджи все равно прекрасно слышит.
— Сколько это — никогда? Сколько ждать?
— Это значит, что он больше не придёт.
— Ну конечно, он же прилетит, — она снисходительно улыбается, будто единственный, кто здесь ошибался – это Хосок, — на ракете.
— Нет. Это значит, что он не вернётся.
— Откуда ты знаешь, что не вернётся? — отвечает она, снова затыкает уши и убегает в свою комнату, оставляя Чона в полной растерянности.
Ёнджи упорно не понимала, что такое смерть. Может быть, не хотела понимать.
Она каждую ночь задумчиво смотрела в небо и постоянно молчала. Когда Хосок притащил ей целую горсть красноватого песка, зачерпнутого из университетского террариума, под предлогом того, что это сувенир от Техёна, она впервые за долгое время улыбнулась, с жадностью пересыпая крупинки в пузатую баночку и с врачебной тщательностью завинчивая на ней тугую крышку. Чон не хотел обманывать Ёнджи, но другого способа заставить её отлипнуть от окна не было.
(8) — доска для призыва духов (в этом абзаце много отсылок к творчеству перечисленных авторов, если что-то непонятно и есть желание разобраться, можете написать в комментариях, я попытаюсь объяснить (байт на отзывы хехехе)).