Тень Луны

Предупреждения и триггеры главы:
1. Насилие: Описание сцен физического насилия и агрессии, а также детальные сексуальные описания.
2. Мазохизм: Присутствие элементов самоистязания и мазохизма.
3. Физиологические подробности: Подробное описание физических ощущений, включая боль и травмы.
4. Психологическое воздействие: Эмоциональная нестабильность и психологическое давление.
5. Физическое увечье: Повреждения тела, кровотечение и физическая агрессия.
6. Интимные отношения: Интимные сцены с элементами доминирования и подчинения.
7. Отсутствие согласия: Имитация отсутствия добровольного согласия.
8. Эмоциональный шок: Экстремальные эмоциональные реакции и переживания.
9. Символика крови: Значительная роль крови и её символического значения.
10. Темная сторона любви: Изображение искажённых форм близости и связи.

Читателю рекомендуется проявить осторожность при чтении этой главы ввиду наличия сцен, которые могут вызвать дискомфорт или негативные эмоции.

Они ступали по ступеням, каждый шаг был вплетен в канву невысказанного. Входя в квартиру, они принесли с собой тишину, которая стала плотнее, тяжелее, чем холодный воздух снаружи. Эта тишина была не просто отсутствием звука, а осязаемой субстанцией, наполненной грузом несказанного.
Джаспер, сбрасывая с себя кожаную куртку, обернулся к Хантеру. Его сердце, птицей, забилось в горле, перекрывая дыхание, превращая его в болезненный спазм.
— Хантер, я...
Слова застряли на полуслове.
Он не успел закончить.
Хантер растворился в пространстве между ними, одним бесшумным, грациозным движением. Нежно, но с неотвратимостью потока, приложил указательный палец к губам Джаспера, наложив на них печать молчания. В его бездонных, ледяных глазах не было ни тени упрека, ни отголоска гнева — лишь бездна, безбрежный океан всепонимающего спокойствия.
— Тише.
Шепот, нежный, как лепесток, коснулся слуха.
Его палец медленно скользнул с губ Джаспера, сменившись прикосновением прохладных, но твердых ладоней, которые бережно, но решительно обхватили его лицо. И прежде, чем разум Джаспера смог уловить суть происходящего, Хантер склонился и его губы прикоснулись к его губам.
Этот поцелуй был не бурей страсти, не криком нужды. Он был медленным, тягучим, глубоким, как вечность, и бесконечно нежным. Он был печатью прощения, молчаливым принятием всех ошибок, всего хаоса, всей боли, что роилась в Джаспере. В нем не было пожара желаний, но была вечность преданности, обещание того, что никакие бури, никакие поражения не смогут испепелить эту связь, эту нить, что связывала их души.
Джаспер замер, его тело, поначалу скованное ледяными цепями неожиданности, постепенно обмякло, сдаваясь под натиском этой безмолвной ласки. Веки сами собой сомкнулись, а кулаки, до этого сжатые до белизны костяшек, медленно, мучительно разжались. Внутри все еще бушевал вихрь эмоций, но поцелуй Хантера действовал как целительный эликсир, приглушая острые грани боли, даря мимолетное, но желанное забвение.
Словно пробуждаясь от долгого сна, Джаспер зарылся пальцами в серебряные пряди Хантера, вырывая резинку, что сдерживала их. Шелковистые волосы водопадом рассыпались по его рукам, касаясь кожи.
И стоило Хантеру лишь коснуться губами, как в Джаспере что-то надломилось, треснуло — вся ярость, весь стыд, все отчаяние прорвались наружу, вылившись в жадный, отчаянный зов. Он углубил поцелуй, уже не прося, а беря, впиваясь в губы Хантера с таким голодом, словно хотел через них вдохнуть в себя жизнь.
Хантер не сопротивлялся. Напротив, в ответ на эту внезапную, яростную нежность, он лишь издал тихий, довольный, утробный звук, похожий на мурлыканье кошки, и его руки крепче сомкнулись на талии Джаспера, притягивая ближе.
Он позволил тому вести, отдаться этому священному порыву, и в углу его рта дрогнула едва заметная, тайная улыбка — торжествующая, нежная, безгранично понимающая.
А затем, легко, без усилий он оторвал Джаспера от пола, поддерживая под колени и спину. Джаспер на мгновение замер, охваченный волной удивления, но не стал сопротивляться.
Лишь вцепился в плечи Хантера, все так же припадая к его губам, словно боясь, что если прервет этот контакт хоть на секунду, то снова утонет в бездне собственных мыслей.
Хантер понес его в комнату. Он не спускал с Джаспера взгляда, и в его ледяных глазах теперь горел совершенно иной огонь — сосредоточенный, властный и безмерно ласковый. Ему не нужны были слова. Все было сказано в этом безмолвном движении, в этой готовности принять, унести, защитить от всего, что причиняло боль.
Дверь в спальню отворилась от легкого толчка его плеча, и Хантер, не прерывая священного контакта губ, опустил Джаспера на мягкое ложе.
Но Джаспер не отпускал его, вцепившись с отчаянной силой, ногами обвивая его бедра, втягивая в себя, пытаясь стереть любую пустоту, любое расстояние между ними.
Его поцелуй был уже не мольбой, а требованием — влажным, жадным, с соленым привкусом его собственных слез, которые он даже не заметил, как проронил. Он кусал губы Хантера, чувствуя, как тот отвечает тем же — не болезненно, но достаточно, чтобы по коже побежали мурашки, а внизу живота заклубился огненный, страстный вихрь.
— Хантер...
Его голос сорвался на хриплый, прерывистый шепот, когда их губы на секунду разомкнулись, чтобы дать воздуху проникнуть в легкие, прежде чем снова слиться в едином порыве.
Руки Джаспера рвали ткань футболки Хантера, отбрасывая ее в непроглядную тьму комнаты. Ладони скользнули по холодной, совершенной коже, ощущая под ней стальные мускулы, напрягающиеся от каждого его прикосновения.
Он жаждал оставить следы, вбить в эту всегда безупречную, контролирующую себя оболочку полубога ощущение того же безграничного безумия, что пожирало его изнутри.
Он впивался зубами в нежную кожу его шеи, в изгиб ключицы, оставляя кроваво-красные, горячие клейма, слушая, как учащается дыхание Хантера, как его собственное имя срывается с тех губ низким, рокочущим стоном.
Хантер отвечал ему той же монетой, той же безжалостной страстью. Его пальцы, обычно такие точные и сдержанные, теперь срывали с Джаспера одежду с почти первобытной жаждой.
Каждое прикосновение его губ, его языка к обнажающейся коже было одновременно лаской и наказанием — он покусывал сосок, заставляя Джаспера выгибаться с тихим, приглушенным стоном, проводил мокрой, горячей дорожкой по его животу, чувствуя, как под кожей вздрагивают, трепещут мышцы.
Джаспер откинул голову на подушку, его глаза были затуманены густым, непроглядным туманом желания. Ему было мало. Мало этой тщательной, почти ритуальной подготовки, что лишь распаляла его.
Он был пьян от собственной наглости, от стыда, что трансформировался в ненасытную жажду, от острой, как бритва, необходимости быть наказанным, прижатым, взятым так, чтобы стереть из памяти все, кроме этого пульсирующего, обжигающего момента.
Внезапным, яростным порывом, словно взорвавшаяся бомба, Джаспер перевернул их, поменявшись местами. Теперь он оказался сверху, оседлав мощные бедра Хантера, прижимая его несокрушимое тело к матрасу весом собственного отчаяния. Его пальцы, крепкие, как клещи, вцепились в запястья Хантера, пришпиливая их к постели по обе стороны от его головы.
— Не двигайся.
Выдохнул Джаспер, и в его голосе звучала хриплая, незнакомая самому себе властность, словно он обрел новую, темную силу.
— Не трогай меня.
Глаза, полные мрачной, почти демонической решимости, встретились с расширенными зрачками Хантера. В них читалось не сопротивление, а жгучее, завораживающее любопытство и та самая преданная готовность принять все, что Джаспер пожелает ему дать.
Сковав Хантера одним лишь взглядом, Джаспер приподнялся на коленях. Одной рукой он стянул с себя боксеры, обнажая свою уязвимость. Другой — схватил Хантера за основание, сжав пальцы на его напряженной, готовой к бою плоти. Скольжения не произошло, лишь сухое, обжигающее трение, словно песчинки, трущиеся друг о друга.
Он слышал собственное прерывистое дыхание, видел, как мышцы на животе Хантера напряглись в предвкушении.
— Это... то, чего ты хотел?
Прошипел Джаспер, не в силах скрыть дрожь, что пробежала по его голосу.
— Видеть меня таким? Потерявшим контроль?
И даже не дождавшись ответа, он начал опускаться. Медленно, мучительно, чувствуя, как тугое, неподготовленное тело отчаянно сопротивляется вторжению, словно стена, которая не хочет поддаваться.
Каждый миллиметр давался с нечеловеческим усилием, сопровождаясь огненной, разрывающей болью, которая прожигала его насквозь, будто раскаленное железо. Казалось, внутри него что-то рвется — тонкие, нежные ткани, не предназначенные для такого грубого вторжения, поддавались с тихим, внутренним хрустящим ощущением, от которого темнело в глазах.
Боль была настолько острой и конкретной, что на мгновение ему показалось, будто его распиливают пополам. Он закусил губу до крови, железный привкус заполнил рот, но стон он подавил, вцепившись в запястья Хантера так, что его собственные пальцы побелели.
Ему нужно было это. Нужно было чувствовать это жжение, это физическое воплощение внутреннего разрыва, это наказание за свою слабость, за свой провал, за все те крики, что сорвались с его губ на площадке. Каждое волокно его существа кричало, умоляло остановиться, но он продолжал, наслаждаясь своей жестокостью по отношению к самому себе, словно палач и жертва в одном лице.
Он опускался все ниже, его ноги дрожали от невыносимого напряжения, мышцы бедер горели огнем. На его лбу и висках выступили крупные капли пота, одна из них скатилась по щеке, смешавшись с непрошенной слезой боли.
Он не позволял Хантеру помогать, не позволял касаться себя, держа его руки пришпиленными с такой силой, что кости хрустели. Это был его выбор. Его искупление. Его способ сжечь стыд в этом очищающем, испепеляющем пламени.
И когда он, наконец, принял Хантера полностью, опустившись на самые бедра, в комнате повисло тяжелое, прерывистое молчание. Оно было соткано из их хриплого, сдавленного дыхания, из треска тишины, нарушаемого лишь биением двух сердец, бьющихся в унисон агонии.
Джаспер замер, его тело била мелкая, нервная дрожь, а глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, пульсировала одна-единственная, всепоглощающая боль.
Он чувствовал тепло и влагу между их тел — собственную кровь, выступившую из-за жестокого, насильственного проникновения; тонкая, живая струйка, которая потекла по совершенной плоти Хантера вниз по внутренней поверхности его бедра, оставляя липкий, алый след.
Боль, словно ядовитый цветок, очень медленно начала отступать, уступая место другому, нарастающему чувству — невыносимой полноты, абсолютной, головокружительной власти над тем, кто лежал под ним, и странного, извращенного единения, рожденного из этой взаимной боли и принятия.
Он чувствовал каждую пульсацию, каждое микроскопическое движение внутри себя, и это сводило его с ума, погружая в бездну экстаза и отчаяния.
Для Хантера это было чистейшее мучение, сплетенное с величайшим актом доверия. Он видел, как стекленеют глаза Джаспера от шока, как его тело дико напрягается, яростно отвергая вторжение, на которое оно не было готово.
Каждый инстинкт Хантера вопил, требовал остановить это, силой взять контроль, разорвать в клочья того, кто заставлял Джаспера так страдать — даже если этим «тем» был он сам. Но он помнил сквозь туман ярости приказ. «Не трогай меня». И он подчинялся. Воля Джаспера сковала его тело стальными, невидимыми оковами.
Его пальцы впились в ладони так, что кожа лопнула, и капли его собственной крови, темные и почти черные, выступили на сжатых кулаках, словно маленькие, кровавые звезды. Сухожилия на руках и шее натянулись как струны, готовые взорваться от невыносимого напряжения. Он лежал, вжавшись в матрас, абсолютно недвижим, позволяя Джасперу использовать его плоть как орудие для самоуничтожения, как холст для его агонии.
И тогда он увидел кровь. Алый, живой ручеек, выступивший из анального кольца Джаспера. Его собственное нутро сжалось от леденящего, первобытного ужаса.
Древний, животный инстинкт заставил его дернуться — остановить, зализать рану, унять боль своим прикосновением, своей магией, чем угодно!
Его мышцы напряглись для рывка, но он снова сковал их титаническим усилием воли. Он сглотнул ком дикой, бессильной ярости, чувствуя, как его собственное тело горит от желания помочь, исцелить, забрать всю эту боль на себя.
Но приказа не было. И он продолжал терпеть. Молча. Слепо. Сводя зубы до скрежета, который, казалось, мог расколоть камни.
Сквозь адскую боль, которую он читал в каждом судорожном вздохе, в каждом болезненном вздрагивании бедер Джаспера, прорывалось другое, более темное и глубокое чувство.
Он чувствовал каждое напряжение, каждое судорожное сжатие внутренних мышц Джаспера вокруг себя. Неподготовленная, разрываемая плоть обжигающе сжимала его, и это было одновременно мучительно и блаженно. Это была невыносимая теснота, граничащая с болью, но в ней была дикая, животная правда этого момента.
Он чувствовал себя поглощенным — не просто принятым, а втянутым в самую сердцевину адского пламени, пожиравшего Джаспера изнутри. И в этом была своя, извращенная близость — быть тем, на ком срывают зло, быть тем, кого используют, чтобы причинить себе невозможную боль, и при этом оставаться единственным, кому позволено видеть Джаспера таким — обнаженным, беззащитным, сокрушенного и все еще ослепительно прекрасным в своем собственном разрушении.
А Джаспер... Джаспер начал двигаться. Сначала медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки своего тела, словно пловец, идущий против течения. Каждое движение отзывалось в нем жгучим, раздирающим трением, будто внутри него скребли раскаленным ножом.
Он чувствовал, как плоть Хантера, огромная и неумолимая, упирается в самые сокровенные, нетронутые глубины, растягивая его до предела, заставляя каждый нерв кричать от перегрузки. Он закусывал губу до новой крови, подавляя вопль, превращая его в хриплый, сдавленный стон.
Но постепенно адская боль начала преображаться. Она смешивалась с нарастающей волной запретного возбуждения, с опьяняющим чувством абсолютной власти над тем, кто всегда был неприступной крепостью. Власти, купленной ценой его собственной плоти и крови.
Он двигался теперь быстрее, обретая свой дикий, неудержимый ритм — яростный, первобытный, почти животный.
Его руки уперлись в грудь Хантера, пальцы впились в холодную, идеальную кожу, оставляя кровавые дорожки, словно отпечатки демонических когтей.
Он откинул голову назад, обнажив уязвимое горло, и из его груди вырвался хриплый, надрывный звук — уже не стон, а ликующий рык торжества и одержимости, крик сорвавшейся с цепи души.
Каждое движение было грубым, влажным, липким, словно продирающимся сквозь густую, тягучую субстанцию. При каждом подъеме и опускании раздавался непристойный, хлюпающий звук, симфония их страсти, а между их телами проступала алая, смешанная с потом и семенной жидкостью влага.
Кровь Джаспера, горячая и живая, смешивалась с выделениями Хантера на их коже, образуя темные, блестящие разводы, словно картины, нарисованные кистью самой страсти.
Он чувствовал каждое движение внутри себя с пугающей, гиперреалистичной остротой. Чувствовал, как каждый сантиметр Хантера скользит по изъязвленной, обожженной поверхности прямой кишки, царапая нервные окончания, растягивая их до невыносимости.
Ему казалось, что сквозь тонкую кожу его низа можно увидеть очертания члена Хантера, выпирающего изнутри.
Ему нравилось это. Нравилась эта власть, сладкая, как яд. Нравилось это жгучее, почти нестерпимое трение, которое с каждым толчком выжигало из него все — память о поражении, грызущий стыд, ненависть к собственной слабости.
Оставался только этот момент, это тело под ним, это болезненное, яростное, липкое единение, которое ощущалось в тысячу раз интимнее и правдивее любой, даже самой нежной ласки.
Джаспер заметил, как челюсть Хантера свело от напряжения, как на его идеальном лбу выступили капли пота, побеждая ледяную выдержку, словно ледник, тающий под натиском солнца. И в его душе что-то екнуло — темное, властное, жаждущее доказать свою силу над этим незыблемым существом, над этой вершиной, которую он должен был покорить.
На его губах появилась ухмылка — вызывающая, почти жестокая, улыбка хищника, загнавшего свою добычу.
— Терпи...
Прошипел он, голос звучал низко и непристойно.
— Ммм... Ты же хотел быть моей тенью? Так вот она я...
И он начал свою изощренную игру, танец боли и удовольствия. Он замедлил движения до мучительной, почти до полной остановки, заставляя Хантера чувствовать каждое малейшее напряжение внутри него, каждый мускул, каждую пульсацию.
— Ах... Чувствуешь, как тебя там зажимает?
Джаспер злорадно усмехнулся, смотря, как глаза Хантера закатываются от перегруза ощущений.
— М-да... Моя задница так и не хочет тебя принимать, а? Рвется от твоего члена, но все равно сжимается...
А затем, сжимая внутренние стенки с невероятной, почти неестественной силой, он заглатывал его обратно, до самого основания, заставляя того издавать сдавленное мурлыкающее ворчание, нечто среднее между болью и самым острым, невыносимым наслаждением.
— Ммм... Вот так... глубоко, да? В самые глубины... Ах... Туда, куда никто не добирался...
Он менял угол, крутился на нем, как на штыре, находил самые чувствительные, незащищенные точки внутри себя и терся о них с жестокой точностью, наблюдая, как глаза Хантера теряют фокус, как его дыхание сбивается, превращаясь в хриплые вздохи, подобные предсмертному хрипу.
— Мх... Нравится... Ах... как я насаживаюсь на тебя... как шлюха?
Его голос срывался на визгливый шепот.
— А-ах... Чувствуешь... как я трепещу внутри... от каждого твоего сантиметра?
А потом, в самый пиковый момент, когда напряжение в каждом мускуле тела Хантера достигло предела и он уже был готов взорваться, словно переполненный сосуд, Джаспер приподнялся почти полностью, оставив внутри лишь распухший, пульсирующий кончик.
— Ну?
Джаспер дышал тяжело и прерывисто, его тело дрожало подобно луку перед выстрелом от усилия и неконтролируемого возбуждения. Он смотрел сверху вниз на Хантера, на его разгоряченное, наконец-то потерявшее часть контроля лицо.
— Ах-х... Что... твоя рабская преданность не учила тебя... как быть... когда твой бог... решает устроить из тебя... свою личную игрушку?
Он наслаждался этим. Наслаждался властью, возможностью причинять — и себе, и ему — эту сладкую, невыносимую пытку.
Он видел, как мышцы на животе Хантера судорожно вздрагивают, пытаясь не совершить непрошенного движения, и это зрелище было пьянящим. Он сам был на грани, каждое такое движение отзывалось в нем волной жгучего удовольствия, смешанного с болью, заставляя его едва сдерживать стоны, превращая их в приглушенное рычание.
Джаспер стал настоящим тираном, воплощением самой стихии. Он останавливался, оставаясь лишь на кончике, затем резко ускорял темп, ощущая, как Хантер напрягается всем телом, хватаясь за простыни белыми пальцами, неподвижный.
— Нет...
Хрипел Джаспер, сам едва держась от надвигающейся кульминации, ощущая, как его собственное тело предательски сжимается вокруг Хантера, умоляя уже о продолжении, словно голодный зверь.
— Терпи, сука... Ты же мой, да? Все... все стерпишь... Все выдержишь... Даже когда твой бог... трахает себя на твоем члене... доводя тебя до края... и запрещает кончать.
И снова начинал двигаться, медленно, мучительно, истязая самого себя, доводя до края и вновь отступая, растягивая агонию.
Власть опьяняла его сильнее любого алкоголя, сильнее самой смерти. Он был богом, палачом и жертвой в одном лице, и этот мазохистский танец доводил его до исступления, до той грани, где реальность рассыпается на осколки.
А когда он увидел, что в глазах Хантера наконец-то промелькнула настоящая, животная ярость — не отказ, а готовность взорваться, будто вулкан, готовый извергнуть лаву, — он наклонился к его уху, облизывая мочку, словно пробуя на вкус, и прошептал хрипло, пошло, грязно, точно отравляя его словами.
— Хочешь меня сломать? Ну так сделай это... Докажи, что твоя рабская преданность сильнее моего ебаного сумасшествия!.. Кончай, Хантер. Кончи в меня... А потом... делай со мной что захочешь. Рви. Ломай... Я твой. Совсем. До самого конца...
Этого было достаточно.
Словно с цепи сорвался не человек, а первобытная стихия, неуправляемая и всесокрушающая.
Хантер перевернул его с яростью урагана, с грохотом прижав к матрасу так, что пружины возмущенно взвыли, а из груди Джаспера вырвался хриплый крик.
Его поцелуи перестали быть мягкими прикосновениями — теперь это были жестокие укусы, впивающиеся глубоко в губы, горло, плечи, разрывающие кожу, доходящие до живого мяса. Каждый раз он кусал с жадностью хищника, высасывающего кровь, словно зверь, терзающий добычу своими острыми зубами. Струящийся красный поток проникал глубже в гортань, заполняя ротовую полость горьким вкусом железа.
Джаспер издал нечеловеческий, хриплый крик, полный адской боли, шока и дикого, огненно-жгучего освобождения.
Но внутри он испытывал восторг.
Эта победа оказалась гораздо значительнее всех достижений на спортивной площадке, превышала любые призы и медали. Джасперу удалось достичь невозможного — сорвать покров холодности и равнодушия с этого загадочного существа, вывести его из равновесия настолько, что Хантер проявлял теперь самую примитивную, первозданную сущность, подчиненную животным инстинктам.
— Да-а-а!..
Рычал он в ответ, распарывая плоть ногтями, разрезая кожу, покрывая ягодицы алыми рубцами, заставляя его двигаться быстрее, глубже, свирепее, протискиваться до конца, до последней клетки.
Каждый толчок разрывал границу между удовольствием и мукой, открывая портал в черную бездну ада, откуда исходили только звериная страсть и желание уничтожить.
Он отдал свое тело во власть неумолимому вторжению, позволяя разрушительной силе сокрушить барьеры разума и совести, растворившись в океане жгучей боли и головокружительного счастья.
— А-ах!.. Вот так! Рви меня нахуй!
Голос сорвался на визгливый крик, перемежающийся хриплыми всхлипами.
— Вы-выбей из меня все!
Хантер не заставлял ждать.
Его толчки были беспощадны и точны: они выбивали душу, вышибали воздух из легких, ломали дыхание, выворачивали внутренности.
Каждое движение сопровождалось тяжелыми ударами тел, влажными шлепками кожи, громкими, сухими вдохами, вскриками, в которых нельзя было отличить дикую муку от наивысшей точки блаженства. Он игнорировал любую жалость, превратив обоих в одно кровавое, трепещущее создание, сотканное из костей, сухожилий и отчаяния.
Зубы Хантера прокусывали чувствительную кожицу сосков Джаспера, заставляя тонкие нити эпидермиса трескаться. По ребрам тонкой струей скатывались капли свернувшейся крови, сливались с капельками пота, оставляя багровые следы на белой простыне.
Каждая новая рана, появлявшаяся на теле Джаспера, пульсировала алым цветом, очерчивая поверхность груди густыми штрихами, которые оставались на ладонях Хантера, как ненавистные метки, клейма собственничества.
Руки Хантера действовали словно щипцы железного монстра, выдавливая не только слезы боли, но и разрывая мелкие сосуды под кожей, заставляя синюшные пятна расцветать прямо на глазах, растекаясь фиолетовыми узорами.
Джаспер плакал. Горячие слезы смешивались с запекающейся кровью и вязким потом, но он молил лишь о большем, желая продолжения.
Обхватив крепкую шею Хантера, прижавшись мокрым лбом к его мускулистому плечу, он двигался навстречу каждому стремительному удару, сбрасывая остатки человечности, самоконтроля, всяческого достоинства.
Теперь его тело представляло собой карту отчаянной ярости и неукротимой страсти — синяки, покрытые сетью следов зубов, глубокие борозды от когтей, яркие оттенки пурпурного цвета на бледной коже, слагавшиеся в один смерч огня и боли.
Он чувствовал, как внутри него все горит, рвется, наполняется, словно израненная земля, принимающая живительный, но обжигающий дождь. Каждый удар бедер Хантера отзывался глухим эхом в самой его сердцевине, в самых потаенных глубинах его существа.
Боль и удовольствие слились воедино, превратившись в нечто третье — первобытное, животное, чистое, подобно самому началу творения. Он был пустым сосудом, который наполняли яростью, болью, страстью, пока он не начинал переливаться через край, словно чаша, переполненная волшебным эликсиром.
Свежие раны продолжали истекать кровью, испуская струящиеся красные потоки, прибавляющие новые, еще более яркие краски к картине тотального разрушения, отражающегося яркими пятнами на гладкой поверхности кожи.
Атмосфера наполнилась густой смесью запахов — сырого, горячего секса, острого металлического аромата свежей крови, кисловатого терпкого пота и солоноватых слез. Запахи сплетались в ядовитый букет, похожий на красоту цветка смерти, который манит насекомых сладким ароматом, обещая наслаждение, но скрывая опасную ловушку.
Это было таким острым, жестоким, прекрасным и мерзким одновременно, что трудно было дышать, думать, чувствовать что-либо другое.
Они упали в кипящую бездну боли и удовольствия, стремительно утрачивая последние признаки самих себя, обнаруживая в другом то, что могли обрести лишь вдвоем — полную свободу от всяких запретов, самый чистый акт принятия, несмотря на темноту и дикость происходящего.
Хантер приближался к краю, его движения становились резкими, дергаными, каждый толчок вбирался в Джаспера до самого предела. Джаспер ощущал, как его тело натягивается, готово воспламениться, и вдруг сквозь дымку наслаждения вспыхнуло незнакомое, пронзительное чувство глубоко внизу живота — не привычная боль от чрезмерного давления или жесткости, а нечто совсем иное.
— Стой... Хватит...
Инстинктивно оттолкнувшись назад, он сделал глубокий выдох и посмотрел вниз, стараясь разобраться, что произошло.
Но Хантер оказался безжалостным.
Его рука жестко схватила затылок Джаспера, притянув его лицо вплотную, впадая в дикий, звериный поцелуй, пожирая испуганные возгласы Джаспера, лишая возможности отступить или увидеть происходящее.
Его бедра продолжали бешеное движение, учащенное, глубокое, словно он хотел добраться до самого ядра таинственного внутреннего горения, до секрета своего истинного существа.
И тут Джаспер заметил сквозь плотно закрытые глаза, сквозь завесу слез и влаги странное, мерцающее золото — яркий, пульсирующий свет.
Прямо на его торсе, вокруг пупка, светилась мистическая сфера. Она находилась под поверхностью кожи, но сама кожа сделалась прозрачной, словно стекло, открывая взгляду вихревую магическую силу, пульсирующую и живущую собственной жизнью. Ее сияние билось в унисон с ритмом их лихорадочных движений, становясь ярче с каждым новым ударом, с каждым сдавленным вздохом.
— Что это...
Прошептал Джаспер, перехватывая короткие секунды между горячими поцелуями, его глаза широко раскрылись от ужаса и удивления, отражая сверхъестественное свечение.
Но было уже поздно.
Хантер достиг пика наслаждения с громким, сдавленным шипением, исторгая мощные волны горячего семени, словно лава из жерла проснувшегося вулкана.
Волна потрясения, замешанная на увиденном магическом свете, захлестнула и Джаспера, выталкивая из его горла сдавленный, надломленный крик, а его собственное семя фонтанировало меж их тел, перемешиваясь с кровью и потом.
И в этот самый момент золотая сфера внутри него вспыхнула ослепительно ярко, и жжение превратилось в всепоглощающий, огненный спазм, будто тысячи раскаленных игл пронзили его изнутри, сплетая что-то.
Хантер тяжело дышал, крепко прижимая Джаспера к себе, а его ладонь нежно, но твердо легла на его глаза, защищая от слишком яркого, пронзительного света.
— Спите...
Прозвучал в темноте его голос, низкий, успокаивающий.
— Все хорошо... Просто спите.
И тьма, сладкая и безмятежная, накрыла Джаспера с головой, унося прочь и боль, и страх, и все вопросы.
Джаспер провалился в глубокий сон, совершенно опустошенный болью и пережитым экстазом.
Хантер оставался недвижим, оставаясь внутри него, ощущая, как кольцо мышц Джаспера ритмично сокращается вокруг него, удерживая намертво. Он не мог освободиться — не физически, а потому что возникшая между ними магия сформировала временной узел, прочно привязавший их друг к другу, намного сложнее и древнее простого животного акта совокупления — это была магическая печать, скрепленная кровью и безграничной страстью.
Золотистая сфера под кожей Джаспера продолжала мерцать, отливая призрачным, потусторонним светом в такт их прерывистому дыханию.
Глаза Хантера вспыхнули темно-синим, почти черным свечением, в котором отражались далекие звезды и бездонная глубина космоса, словно в них запечатлелась вся ночь.
Наклоняясь ближе к спящему Джасперу, он приблизил губы почти к самому уху, словно последний лепесток цветка, осторожно опускающийся на землю.
— Простите меня...
Прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, тысячелетняя грусть.
— За то, что сделаю это без Вашего согласия...
Едва заметно коснувшись губами его уст, Хантер вложил в этот поцелуй извинение, легкое, словно пушинка, парящая в воздухе, но несущее в себе груз неотвратимости.
Время тянулось лениво, застыв в тягучей медленной патоке.
Хантер лежал неподвижно, лишь его пальцы тихо скользили по спине Джаспера, перебирали волосы, ласково касались лица, словно старался выгравировать в памяти каждую деталь, каждую частичку тела, ставшего для него родным домом, центром всей его Вселенной.
И тогда вдруг сфера внутри Джаспера остановилась, замерев на миг, и мгновенно взорвалась миллионом крошечных золотых точек. Эти искры закружились, извиваясь под кожей, формируя фантастический рисунок — сияющее солнце, посреди которого мерцал тонкий полумесяц, символизируя гармонию и разрушение.
Эмблема вспыхивала ярким золотом, озаряла все вокруг секундой своего великолепия, а затем рассеялась, исчезая в мгновение ока.
Только тогда Хантер сумел осторожно покинуть его тело. Аккуратно перевернув Джаспера на спину, он замер, охваченный священным восхищением. Светлые кончики волос Джаспера теперь блестели теплым оттенком золота, будто солнечные лучи осветили каждую прядь, а его кожа распространяла мягкое, уютное сияние.
Хантер бережно провел рукой по бедру Джаспера. Его собственные белые волосы и голубые глаза внезапно зажглись холодным, темным блеском, противоположным, но идеально дополняющим теплое сияния Джаспера, словно полярное сияние, танцующее на горизонте утреннего неба.
Осторожно наклоняясь к внутренней стороне бедра, к месту, где кожа была мягкой и деликатной.
Его зубы впились в плоть — не с яростью, как раньше, а с безупречной точностью, словно священник, исполняющий старинный священный ритуал.
Джаспер слабо вздрогнул и поморщился во сне, но продолжал спать, будто полностью ушел в параллельный мир.
На месте укуса появилась капля крови, но вместо обычного красного оттенка она на мгновение вспыхнула ярким голубым светом, который вскоре погас, сменившись густым сине-черным сиянием, напоминающим ночную тьму, сконцентрированную на его коже.
Эти капли крови начали кружиться и переплетаться, формируя совершенный маленький знак луны. Новая татуировка излучала холодный, сумрачный свет, являя собой зеркальное отражение золотой ауры Джаспера, словно тени, противопоставленные солнечному сиянию.
Свет погас.
Комната погрузилась в обычную ночную темноту, нарушаемую лишь их дыханием, словно два существа, вернувшиеся к своей обычной жизни после пробуждения истинной сути.
Хантер шумно выдохнул, глядя на знаки — свой, темный, впечатанный в кожу Джаспера, и незримый, но отчетливо ощущаемый золотой внутри него, словно два противостоящих полюса, навечно связанные невидимой нитью.
— Джаспер...
Прошептал он беззвучно, торжествуя и одновременно нежно, проведя пальцем по лунной метке.
— Теперь Вы — Солнце, что светит в моем дне, а я — Луна, что хранит Ваши сны. Мы стали двумя частями одного целого, и ни одна ночь не сможет разлучить нас.