Тень Луны

Джаспер потерял нить времени, не в силах осознать, как оказался дома. Лишь мгновение назад они стояли на пороге, замершие в предвкушении, а в следующее — его спиной уже прижимала к холодной стене прихожей фигура Хантера, его губы, горячие и требовательные, жадно сливались с его собственными, ведя танец их языков.
Все произошло молниеносно: грубые ладони, сжимающие его плечи с силой, которая причиняла приятную, глубокую боль под кожей; обрывки дыхания, смешанные с тихим, невольным стоном, который Джаспер не успел приглушить.
Хантер не давал ему ни секунды на размышление, ни глотка воздуха. Его поцелуй был властным, ненасытным, словно он стремился иссушить Джаспера до последней капли, поглотить каждый его вздох.
Одна рука обвила его талию, пальцы впились под ткань футболки, оставляя на коже узоры из красных следов. Другая, неумолимо, схватила за бедро, притягивая с такой силой, что Джаспер чувствовал каждую точку соприкосновения, ощущая твердость Хантера, давящую на него через тонкое полотно шорт.
— Хантер...
Его голос сорвался, затерявшись в шлейфе ощущений, когда губы Хантера скользнули по его шее, оставляя за собой влажный, обжигающий след, а затем зубы, нежно, но ощутимо, впились в податливую кожу, заставляя его вздрогнуть и издать тихий вскрик. Тело, преданное собственным инстинктам, невольно затрепетало.
— Тише.
Прежде чем Джаспер успел проронить хоть слово, сильные руки подхватили его, и он, повинуясь внезапному порыву, инстинктивно обвился ногами вокруг его бедер, чувствуя, как стальные мышцы напрягаются под ним.
Он даже не заметил, как Хантер ловко снял с него обувь — его пальцы, словно змеи, скользнули по обнаженной щиколотке, затем выше, под резинку шорт, и Джаспер замер, ощущая, как холодные ладони коснулись обжигающе горячей кожи внутренней стороны бедра.
— Вы дрожите.
Голос Хантера, низкий, почти вибрирующий, пробежал по его спине стайкой ледяных мурашек, а внизу живота туго сжался узел предвкушения.
— Заткнись...
Но этот робкий протест утонул в новом, всепоглощающем поцелуе, когда Хантер, не прерывая их симфонии губ, понес его в комнату.
Джаспер ощущал каждый его шаг, каждое отчетливое движение бедер, заставляющее его тереться о крепкий пресс, и это сводило с ума, расшатывая последние остатки самообладания.
Кровать встретила их тихим шуршанием простыней, принимая их вес. Хантер опустил Джаспера на мягкий матрас, но не выпустил – напротив, он накрыл его собой, вновь впиваясь губами в его шею, затем спускаясь к ключице, оставляя новые, ярко-красные отметины, которые завтра придется тщательно скрывать.
Хантер был чуть крупнее Джаспера, и это придавало ему ощущение защищенности, словно он был пойман в клетку, но в то же время — в безопасности. Уязвимый, но в безопасности.
Джаспер стянул резинку с густых волос Хантера и впился пальцами в белые, шелковистые пряди, пока тот медленно, с наслаждением, снимал с него футболку. Ткань скользнула вверх, обнажая торс, и Хантер замер, его глаза потемнели, взгляд, словно бархат, скользил по его коже, ощупывая каждый мускул.
— Божественный.
Пальцы прошлись по животу, ощущая рельеф мышц, каждый изгиб ребер, и Джаспер невольно выгнулся, когда большие пальцы коснулись его сосков, вызывая волну дрожи.
— Хантер...
Это уже не было предупреждением, а скорее мольбой, и Джаспер невольно покраснел, смущенный собственным откликом.
Он не узнавал себя. Он даже не подозревал, что подобные звуки могут слетать с его губ.
Хантер усмехнулся, его губы опустились на грудь Джаспера, обжигая кожу горячим, манящим дыханием.
— Я хочу Вас слышать.
Хантер пристально наблюдал, как под этим обещающим взглядом соски Джаспера набухли, превратившись в твердые, пульсирующие бугорки, жаждущие ласки. Его язык, медленно, почти лениво, провел по одному из них, ощущая, как нежная плоть тут же отзывается неистовой дрожью.
Горячая влага осталась на алом соске, блестя в тусклом, лунном свете, словно драгоценный камень.
Не давая ни единой передышки, Хантер вновь обратил свое внимание к груди Джаспера. На этот раз он сжал другой сосок зубами — не грубо, но достаточно ощутимо, чтобы Джаспер невольно втянул воздух с резким, прерывистым вздохом.
Контраст между влажным теплом языка и острой, чуть болезненной стимуляцией зубов был настолько ошеломляющим, что Джаспер выгнулся дугой, невольно обнажая изгиб шеи.
— Ты...
Его голос сорвался в сиплый хрип, когда Хантер повторил свои движения, на этот раз чуть сильнее сжимая кожу, заставляя ее побелеть под давлением, прежде чем стремительно отпустить.
Сосок остался воспаленным, ярко-алым, чутко пульсирующим от каждого, даже самого легкого, прикосновения.
Хантер ухмыльнулся, наблюдая, как грудь Джаспера предательски вздымается учащенным, прерывистым дыханием, а кожа покрывается тонкой сеточкой мурашек.
— Чувствительный.
Прошептал он, нежно целуя испорченный зубами сосок. Одновременно пальцы с неистовой страстью закрутили второй, заставляя Джаспера тихо застонать, балансируя между болью и удовольствием.
Казалось, все его тело теперь свелось к этим двум горячим точкам — перегруженным ощущениями, но Хантер не собирался останавливаться. Он втянул сосок в рот, играя кончиком языка, то кружа, то надавливая, пока Джаспер не запрокинул голову назад, губы его дрожали, подавляя невольный крик.
— Не сдерживайтесь.
Хантер выдохнул на мокрую кожу, наблюдая, как сосок рефлекторно сужается от внезапного холода, прежде чем вновь закрыть его горячим ртом, уже безжалостно, высасывая, кусая, заставляя тело выгибаться в немом, отчаянном требовании еще большего.
И Джаспер сдался. Его стон сорвался, громкий, беспомощный, пока Хантер, словно мстя, ласкал оба соска попеременно, оставляя их красными, опухшими и невероятно чувствительными — готовыми к новым, еще более интенсивным ласкам.
Джаспер чувствовал, как его тело тает под Хантером. Это было так ново, так приятно и желанно.
Наконец ладони Хантера опустились ниже, к поясу шорт, и Джаспер резко вздохнул, когда пальцы впились в бедра, в места, где еще не успели исчезнуть прошлые синяки. Но судя по силе хватки, скоро появятся новые. А ведь у него завтра соревнования...
Придется приложить немало усилий, чтобы их скрыть, но сейчас это казалось неважным.
— Вы такой красивый.
Шорты и нижнее белье упали на пол с легким шорохом, и Джаспер почувствовал, как прохладный воздух коснулся обнаженной кожи.
Он инстинктивно хотел прикрыться, чувствуя, как волна стыда окрасила его лицо в алый цвет, но Хантер, словно прочитав его мысли, схватил его за запястья и прижал к матрасу, не оставляя ни единого шанса.
— Не прячьтесь.
Его голос звучал как непререкаемый приказ, и Джаспер почувствовал, как новая волна жара накрыла его с головой.
Тело само реагировало на голос Хантера, подчиняясь ему, не давая даже подумать. Мозг отказывался функционировать рационально.
Хантер опустился между его ног, и Джаспер зажмурился, когда губы коснулись внутренней стороны бедра, а зубы оставляли новые, нежные отметины на гладкой коже.
— Смотрите на меня.
И он послушался. В этот момент он понял, что его прежняя власть над собой застряла где-то глубоко внутри.
Неужели ему нравилось то, что он так упорно отрицал? Или это все влияние этого... кота?
Глаза Хантера, словно два голубых аметиста, пылали неземным огнем, не отрываясь от Джаспера. Его язык, медленно, с наслаждением, скользнул от основания к самому кончику, обволакивая каждый сантиметр обжигающей плоти.
Джаспер чувствовал, как под этими ласками его тело невольно напряглось, живот сжался в тугой узел, а бедра — словно ведомые неведомой силой — непроизвольно приподнялись, ища большего, более полного контакта.
— Боже...
Джаспер впился пальцами в ткань простыни, суставы заметно побледнели, ноги дрожали мелкой дрожью, пока Хантер мягко охватывал его губами, неспешно двигаясь вперед, до самого горла.
Горячо. Влажно. Невыносимо.
Каждое движение его языка, каждый раз, когда острые клыки Хантера невольно касались набухших вен, заставляя Джаспера тихо, почти неслышно вскрикивать, каждый глубокий, мокрый толчок — все это лишало Джаспера последних, хрупких остатков самоконтроля.
Он стискивал зубы, но не произносил ни слова упрека. Ведь по неуверенным, но отчаянно страстным движениям было ясно: для Хантера это был первый раз, и он старался изо всех сил, будто боялся сделать что-то не так — боялся причинить боль.
Эти случайные прикусывания, эти легкие царапины острыми клыками по напряженным, пульсирующим венам — они не были болью. Скорее, это было острое, почти электрическое ощущение, которое заставляло перед глазами плясать мириады звезд.
Если он так реагировал сейчас, то что будет, когда Хантер окажется внутри него? Хоть где-то в глубине души и таились страхи и волнения, но он был готов их преодолеть. Вместе с Хантером.
В этих неумелых, но искренних ласках было что-то невероятно обжигающее — то, как Хантер познавал его тело, то, как он сам сходил с ума от каждого его стона.
И Джаспер позволял ему это.
Позволял исследовать, пробовать, иногда ошибаться — потому что даже эти ошибки сводили его с ума.
— Ты... так глубоко...
Его пальцы впились в густые волосы Хантера, бессознательно притягивая его ближе, но тот лишь ухмыльнулся, ощущая, как Джаспер сжимается, и ускорил темп. Голова двигалась быстрее, губы плотнее обхватывали, язык играл под уздечкой, пока Джаспер не застонал, его тело напряглось, готовое сорваться в любой момент.
— Я... не могу...
Хантер оторвался, его губы блестели, подбородок был влажным, а в глазах читалось торжество.
— Еще не время.
Он поднялся, скидывая с себя одежду, и Джаспер не мог отвести от него взгляда. Каждый мускул, каждая линия тела Хантера казались высеченными из идеального мрамора — холодного и такого же ненасытного, как его взгляд.
Хантер медленно наклонился к лицу Джаспера. Губы, только что подарившие ему столь бурные ощущения, теперь приоткрылись в безмолвном вопросе.
— Вам понравилось?
Джаспер видел в глазах Хантера жажду, желание. То, о чем он мог бы рассказать тысячами слов, но слова не хотели слетать с его губ. Он лишь кивнул, прикусив язык.
А нужны ли были эти слова? Ведь Джаспер был тем, кто редко выдавал все, что думает. Ведь можно сказать и сделать одно, и это одно подействует лучше множества слов, которые были совсем не в его стиле.
— Вы готовы зайти дальше?
Джаспер замер. Воздух в легких застыл, будто кто-то сжал грудную клетку стальными тисками. Сердце колотилось с такой силой, что отдавалось в висках глухими, пульсирующими ударами, каждый из которых кричал одновременно «беги» и «останься».
Ладони стали липкими от пота, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставляя на коже полумесяцы от ногтей.
По спине Джаспера пробежала волна дрожи — не та безобидная, от случайного сквозняка, а нечто более глубокое, первобытное. Казалось, все его тело одновременно и молило о пощаде, и требовало немедленного продолжения.
Губы непроизвольно дрожали, язык прилип к небу, а в животе разносились странные, тянущие спазмы — то ли от охватившего его страха, то ли от того, как кровь пульсировала где-то глубоко внизу, предательски выдавая его неоспоримое возбуждение.
Но в глубине души Джаспер знал — он хочет этого.
Хотел, чтобы Хантер разорвал эту хрупкую, натянутую, как струна, границу. Хотел, чтобы тот вошел в него, заполнил до самых краев, даже если первые мгновения будут пронзительно болезненными.
Он мысленно представлял, как эта боль, подобно золоту, переплавится во что-то иное — в острое, жгучее, в то, от чего перехватывает дыхание и темнеет в глазах.
Он доверял.
Доверял Хантеру свои первые, невольные слезы от непривычного, чужого растяжения. Свой первый, сдавленный стон, когда боль, если она придет, сменится наслаждением.
Доверял свою трепетную дрожь, свою неопытность, свой страх — зная, что тот не посмеет над ним насмехаться, не причинит вреда намеренно.
Он убедился в этом еще тогда, когда Хантер, несмотря на собственное, явное возбуждение, мгновенно прекратил свои действия, как только Джаспер засомневался.
Но все равно было страшно.
Страшно от того, насколько необъятным было это «впервые». Насколько необратимым. Как после этого он уже не будет прежним.
И все же...
Он разжал кулаки.
Сделал шаг вперед.
И позволил страху смешаться с желанием в один горячий, дрожащий, невероятно живой комок, бьющийся в его груди.
Потому что иногда, чтобы научиться летать, нужно сначала упасть.
А Хантер...
Хантер поймает.
Он в этом не сомневался.
Не потому, что был наивен. А потому, что уже чувствовал — в каждом его прикосновении, в каждом вздохе, в том, как Хантер осторожно, почти трепетно касался его, будто боялся сломать, но при этом не мог остановиться.
— Да.
Твердо.
Его голос звучал хрипло, но в нем не было ни тени сомнения. Пальцы дрожали, когда он указывал на прикроватную тумбочку, но это была уже не дрожь страха, а трепет того напряжения, что копилось в нем слишком долго.
— Третий ящик...
Хантер приподнял бровь, но послушался. Его пальцы скользнули по прохладному дереву, открывая ящик, и он достал флакон с лубрикантом и квадратную упаковку.
Джаспер доверил ему это. Доверил ему свою уязвимость, свои глубинные страхи, свое первое «впервые».
Подняв глаза, Хантер устремил свой взгляд на Джаспера. Его глаза действительно пылали, но не только страстью. Там горело тихое торжество, глубокое, почти трепетное уважение и непоколебимая решимость не подвести того, кто отдал себя так полностью.
Уголки его губ дрогнули в едва сдерживаемой улыбке — не самодовольной, а искренне благодарной, когда он без слов понял весь смысл этого жеста.
Осознание происходящего сжимало горло. Он медленно выдохнул, собираясь с мыслями.
Каждое его движение теперь будет выверенным, осторожным, идеальным — потому что Джаспер заслуживал ничего меньшего.
Джаспер был тем человеком, к которому его тянуло с силой, сравнимой лишь с гравитацией на другой планете. Это было невозможно описать словами.
Он понял, что ему не зря подарили вторую жизнь, и он твердо решил связать ее с Джаспером, даже если тот, узнав правду, больше не захочет его знать. Сейчас это было не так важно.
И хотя внешне Хантер сохранял ледяное спокойствие, внутри него бушевал настоящий ураган — смесь гордости, ответственности и того особого, всепоглощающего тепла, которое рождается, когда тебе доверяют самое ценное.
Молчание затянулось на секунду дольше, чем требовала ситуация. Джаспер почувствовал, как по его спине пробежал холодный, липкий холодок сомнения — а вдруг Хантер не понял, что делать с этим жестом? Вдруг он застыл, не зная, как начать?
Щеки вспыхнули огнем от мысли, что сейчас придется объяснять, показывать — и это, казалось, еще более интимным, чем все, что происходило до этого.
Судорожно вдохнув, он стремительно выхватил флакон и тут же выдавил прозрачную, скользкую жидкость прямо на пальцы Хантера. Одна непокорная капля упала не туда, скользнув по его бедру, и Джаспер стиснул зубы, чувствуя, как горят уши.
Хантер рассматривал свои пальцы, покрытые блестящим, манящим слоем. Его взгляд был непроницаем, но в уголках глаз дрожали искорки чего-то, что могло быть тихим умилением или сдерживаемым смехом.
А потом — он перевел взгляд на Джаспера.
Тот отвел глаза и смущенно раздвинул ноги, чувствуя себя одновременно глупо и невероятно, до боли уязвимо.
— «Черт, почему он ничего не говорит?!»
Мелькнула мысль.
Но Хантер не торопился.
Он просто медленно поднял смазанные пальцы, словно изучая каждый блестящий сантиметр его кожи, а затем — наконец — легко провел одним по внутренней стороне бедра Джаспера, там, где кожа была особенно тонкой, чувствительной, заставив того вздрогнуть всем телом.
— Расслабьтесь.
Хантер поцеловал его в нос — нежно, почти по-детски, но в этом жесте была вся невысказанная нежность, на которую он был способен. А потом — медленно проник одним пальцем в сжатое колечко мышц, которое неохотно, но податливо раздвинулось, туго принимая вторжение.
— Блять!
Джаспер вскрикнул, его тело напряглось, не привыкшее к такому неожиданному заполнению. Ощущение было странным — не столько болезненным, сколько неожиданно интимным, слишком личным, как будто Хантер касался не только его тела, но и чего-то, что лежало гораздо глубже.
— Дышите.
Хантер прижал свой лоб к его лбу, покрывая веснушки и каждый сантиметр его лица маленькими, короткими поцелуями, не двигая пальцем, позволяя тому привыкнуть.
Его дыхание было ровным, намеренно спокойным — как надежный якорь, за который Джаспер мог уцепиться, когда внутри все сжималось и пульсировало.
— Вот так... Глубже.
Джаспер зажмурился, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но его грудь вздымалась слишком быстро, а живот сводило от незнакомого, нарастающего давления.
— Вы в порядке?
— Да... Просто... Странно...
Хантер усмехнулся и пошевелил пальцем, крутя, разминая, заставляя мышцы Джаспера расслабиться.
Джаспер ахнул, его пальцы впились в плечи Хантера.
— Что, черт возьми...
— Чувствуете?
Да, чувствовал. Теперь, когда первый шок прошел, он начал замечать, как это на самом деле ощущается. Тепло. Тесно. И что-то еще — глубокое, щемящее, отчего по спине снова пробежали мурашки.
— Можешь добавить... еще...
Хантер не заставил ждать. Второй палец вошел чуть легче, но Джаспер все равно застонал, его тело сжалось, а затем расслабилось, принимая, приспосабливаясь.
— Боже...
— Вам хорошо?
— Да... Нет... Не знаю...
Хантер рассмеялся, а затем — он раздвинул пальцы.
Джаспер выгнулся, его ноги задрожали, а внизу живота сжалось от нового, незнакомого ощущения.
— Охренеть!
— Вот видите.
Хантер наклонился и его губы коснулись уха Джаспера, горячее дыхание обожгло нежную кожу.
— Ваше тело уже принимает меня.
Третий палец вошел медленно, но уверенно, и Джаспер прикусил губу, чувствуя, как внутри все растягивается, приспосабливается, открывается.
— Ты... Ты делаешь это нарочно...
— Может быть.
Хантер ускорил темп, пальцы двигались уже увереннее, резче, словно пробуждая недра Джаспера. Тело последнего непроизвольно раскрылось шире, жаждущее большего.
— Готовы к большему?
Джаспер едва смог кивнуть. Его дыхание стало рваным, прерывистым, кожа горела, словно под действием неведомого огня.
— Словами, Джаспер.
— Да... Да... Сделай это уже!
В этот момент ему хотелось врезать Хантеру — за эту мучительную пытку, за это невыносимое ожидание.
Хантер рассмеялся, его пальцы покинули Джаспера, и тот почувствовал себя буквально опустошенным — одновременно жаждущим и волнительно-напряженным.
Хантер взял презерватив и, повертев его в пальцах, уставился на Джаспера с немым, вопросительным взглядом.
Джаспер закатил глаза и, отобрав упаковку, разорвал ее зубами. Дрожащими руками он неуверенно натянул презерватив на горячую, пульсирующую плоть Хантера, и его тело предательски передернуло от одной лишь мысли, что это сейчас будет в нем.
Хантер сдавленно вдохнул сквозь зубы, когда дрожащие пальцы Джаспера скользнули по его длине, неуверенно, но так горячо, что по позвоночнику пробежали искры. Его живот сжался от этого неожиданного, интимного прикосновения, а кожа натянулась еще туже под трепещущими пальцами партнера.
Затем, собрав всю свою выдержку, Хантер аккуратно уложил Джаспера, подсунув под его поясницу подушку — движение, исполненное заботливой практичности, но в котором Джаспер уловил столько скрытой, нежной заботы, что у него сжалось горло.
Наклонившись, Хантер поймал его губы в глубокий, влажный поцелуй, в котором смешались обещание, предвкушение и что-то еще — неуловимое, заставляющее сердце биться чаще.
— Расслабьтесь.
Его голос звучал глубоко и хрипло, словно крепкий виски.
— Я позабочусь о Вас.
И затем — первый толчок. Медленный. Неумолимый.
— А-а-ах!
Джаспер вскрикнул, его пальцы впились в плечи Хантера, ногти оставили красные полосы на белоснежной коже. Но тот лишь прикусил губу, наслаждаясь тем, как Джаспер сжимается вокруг него — горячий, тесный, совершенно потрясающий.
Ощущение было невыносимо сильным, каждое волокно тела приспосабливалось, раскрываясь навстречу новому.
Джаспер чувствовал каждую прожилку на Хантере, каждую пульсацию, каждое биение его сердца внутри себя, глубоко, так глубоко, что казалось — оно бьется у него в животе.
И когда Хантер продвинулся еще глубже, Джаспер закинул голову назад, его рот открылся в немом крике, а глаза закатились, наполняясь влагой.
Он никогда не чувствовал себя настолько полным.
Настолько принадлежащим.
Настолько...
Его.
— Дышите...
Прошептал Хантер сквозь стиснутые зубы, застыв на месте.
Его собственное лицо исказилось — брови сведены, губы плотно сжаты, нос сморщился от нечеловеческого усилия сдерживаться. Каждая мышца его тела напряглась, как стальная пружина, готовая сорваться. Капли пота скатились по вискам, останавливаясь на резко очерченной линии челюсти.
— Джаспер... Вы...
Его голос сорвался в низкий, прерывистый стон, когда внутренние мышцы Джаспера сжались вокруг него еще сильнее, будто пытаясь удержать.
— Вы такой тесный...
Джаспер зажмурился, его веки дрожали, ресницы слиплись от выступившей влаги.
Внутри все горело — не болью, а чем-то другим, чем-то невыразимо сладким и мучительным одновременно. Каждый нерв, каждая клетка его тела кричала — слишком много, слишком интенсивно, слишком, слишком...
— Двигайся...
Выдохнул он наконец, голос звучал хрипло, сорвано, как после долгого, изнурительного бега.
Хантер не заставил себя ждать и толкнулся в Джаспера глубже, проникая во всю длину, до самого предела, и тот выгнулся.
Его рот открылся в беззвучном крике, а на глазах выступили слезы, словно драгоценные росинки, скатившиеся по раскаленным щекам.
— О боже!
Ненормально было иметь такие размеры!
Джасперу, казалось, будто его проткнули чем-то невероятным, будто хотели вырвать его душу. Его внутренности, казалось, сместились, уступая дорогу Хантеру, и одновременно — крепко держали его, не давая уйти.
Хантер тяжело дышал, чувствуя, как кольцо мышц буквально пыталось оторвать его и оставить себе.
— Вам.. хорошо?
Прохрипел Хантер, его голос звучал почти животно, низко.
Джаспер мог только кивнуть, его пальцы царапали спину, плечи Хантера, оставляя на коже красные, пульсирующие полосы. Его бедра сами приподнялись навстречу, инстинктивно ища большего контакта, большего трения, большего...
Хантер начал двигаться — сначала медленно, осторожно, словно боясь сломать хрупкое создание, но с каждым толчком его ритм становился быстрее, жестче, глубже.
— Вы... Прекрасны...
Его губы коснулись дрожащего века Джаспера, собирая соленые слезы.
— Вы так... хорошо меня принимаете...
Их тела слились в едином, первобытном ритме, кожа к коже, пот смешивался с потом, дыхание сплеталось в едином горячем вихре.
Каждый мощный, властный толчок Хантера вгонял Джаспера в мягкий матрас, заставляя вздрагивать всем телом. Ягодицы пылали от шлепков, краснея под крепкими ладонями.
Внутри все пылало — растянутые мышцы пульсировали, чувствительные до дрожи, каждый нерв кричал от переизбытка ощущений.
Тело, казалось, само подстроилось под Хантера, словно было создано для него и только для него.
— Я... не... не выдержу...
Голос Джаспера сорвался в прерывистый стон, руки обвились вокруг шеи Хантера, притягивая его ближе, ближе, пока груди не соприкоснулись, кожа к коже, сердце к сердцу.
Хантер наклонился, его губы обожгли ухо Джаспера горячим дыханием, язык скользнул по раковине, заставляя тело содрогнуться.
— Кончайте.
Прошептал он повелительно.
— Я хочу почувствовать, как граница между нами стирается.
Этого было достаточно.
Джаспер вскрикнул, его тело затряслось в оргазме, белое тепло разлилось между их животами, липкое, обжигающее, смешиваясь с каплями пота. Мышцы безумно сжались вокруг Хантера, выжимая из него последние капли контроля, заставляя его застыть, глубоко внутри, содрогаясь в немом экстазе.
Хантер хищно прошипел, его бедра дернулись в последних резких толчках, пальцы впились в ягодицы Джаспера так, что кожа уже онемела от смеси боли и удовольствия, синяки уже начинали проступать под крепкими пальцами.
Тишина.
Только тяжелое дыхание, прерывистое, хриплое, стук сердец — быстрый, неритмичный, шелест простыней, смятых под телами.
Их взгляды встретились — темные, наполненные чем-то большим, чем просто страстью. Губы соприкоснулись сами — нежно, плавно, без спешки, в этом поцелуе было больше слов, чем они могли произнести вслух.
— Как Вы себя чувствуете?
Хантер начал покрывать лицо Джаспера короткими поцелуями — нос, щеки, веки, уголки губ, каждое прикосновение — нежное, бережное, полное немой благодарности.
— Хорошо...
Но вдруг Джаспер почувствовал, как плоть Хантера внутри него снова стала твердой, жаждущей, пульсирующей в такт его собственному учащенному сердцебиению.
— Ты!..
— Простите.
Хантер впился в его губы, не дав ничего сказать, поцелуй — глубокий, влажный, полный невысказанных обещаний.
Тем временем рука Джаспера потянулась к тумбочке, открытому ящику, пальцы скользнули по дереву, нащупывая презерватив.
У него осталось еще немного сил, и раз они оба этого хотят, то он позволит. Пока он не растерял всю свою власть, пришло время ее продемонстрировать.
— А можно без этого?
— Пока нет...
Джаспер тяжело вдохнул.
— Хантер.
— Да?
— Я люблю тебя.
***
Его длинный черный халат, тяжелый, словно сама ночь перед грозой, струился по воздуху, будто мрак ожил и последовал за своим повелителем. Широкий, с объемными, расклешенными рукавами, которые свободно ниспадали, касаясь невидимых граней реальности.
Серебряные узоры на ткани мерцали, как далекие галактики, вплетенные в тень времени: абстрактные созвездия на плечах, призрачные облака на рукавах, геометрические тайны, скрытые в складках.
Кисточки на концах рукавов колыхались, оставляя за собой следы из черного тумана, а острые углы у плеч рассекали пустоту, будто крылья самой тени.
Под ногами раскинулся мерцающий мост, стремящийся вверх — не твердый, не жидкий, а словно сгущенный свет. С каждым шагом маленькие частицы вспыхивали под его сапогами и рассыпались в пепел, угасая с тихим, едва слышным звоном, будто хрустальные колокольчики. Осколки звездочек кружились в пустоте, падая и тут же исчезая.
Впереди медленно вращался зодиакальный круг — врата, вписанные в арку из черного, как сама бездна, камня. По краям его виднелись тонкие линии света, проходящие в разных направлениях, но никогда не сталкиваясь, переливаясь.
Божество остановилось, и его капюшон, откинутый назад, открыл лицо — бледное, как лунный свет, с пустыми, бездонными глазами, в которых плавали далекие, холодные туманности.
— Великие Хранители Жизни, я пришел с вестью, что грозит нарушить саму основу мироздания.
Он наклонился в глубоком поклоне, положив два пальца правой руки ко лбу, где пульсировала серая, полупрозрачная точка, а левой рукой принял положение, будто удерживал невидимую сферу около живота. Его голос прозвучал не громко, но звезды на миг дрогнули, а затем замерли.
Через несколько мгновений раздался голос — женский, мягкий, но лишенный юношеской свежести. В нем была мощь моря, глубина, в которой тонули целые галактики и эпохи, и легкость, словно он рождался не в горле, а в самом пространстве.
— Войди.
Одно это слово, и зодиакальный круг взорвался движением. Линии закружились, преобразуясь в серый цвет, и хлынули в центр.
Врата раскрылись — но не в привычном смысле. Пространство сложилось, как лист бумаги, создав портал — крутящуюся воронку из жидкого мрака и звездного огня.
Божество сделало шаг, и мост за ним рассыпался в прах, оставив лишь звенящую тишину и холодное сияние врат. Тьма сомкнулась.
Пространство вокруг было одновременно бесконечным и замкнутым, как сон внутри драгоценного камня. Под ногами расстилалась зеркальная гладь, отражающая не пол, а звездное небо, точно так же, как и потолок, будто оно стояло на самой границе между мирами. Стены — если их можно было назвать стенами – состояли из густого, клубящегося тумана, в котором мерцали далекие галактики.
В центре этого безвременья возвышались Восемь Тронов, и каждый из них был неповторим.
Трон Вечности. Высеченный из прозрачного адаманта, внутри которого пульсировал медленный, вечный свет. Его поверхность была покрыта бесконечно повторяющимися узорами — спиралями, символизирующими безграничный цикл бытия. Казалось, если прикоснуться к нему, можно увидеть все прошлое, настоящее и будущее разом.
Трон Сущности. Сделанный из жидкого серебра, которое постоянно меняло форму — то растекаясь, то вновь собираясь в изящные, плавные линии. Он не имел четких очертаний, будто сама материя не могла решить, какой облик принять.
Трон Судьбы. Черный, как ночь перед концом времен, с переплетенными нитями из золота и тени, тянущимися от подлокотников вверх, в никуда. На спинке трона мерцали руны, которые то появлялись, то исчезали — словно судьбы, которые еще не решены.
Трон Времени. Состоял из сотен песочных часов, встроенных друг в друга. Песок в них тек в разных направлениях: в одних — вниз, в других — вверх, а в-третьих, и вовсе застыл. Каждый час содержал внутри мгновение из истории миров.
Трон Пространства. Казался пустым — лишь тонкий контур, обозначающий его границы. Но если присмотреться, внутри него виднелись искаженные отражения бесконечных коридоров, дверей и лестниц, ведущих в никуда.
Трон Созидания. Белый, как первый, еще робкий свет зари, с живыми лозами, которые трепетно обвивали его спинку. Цветы на них расцветали и увядали за считанные секунды, а на их месте тут же появлялись новые, словно сама жизнь не могла усидеть на месте. В воздухе вокруг витал сладкий, пьянящий аромат нарождающихся миров.
Трон Разрушения. Грубый, будто выкованный из обломков погибших звезд, несущих в себе память о космических катастрофах. Его поверхность была испещрена трещинами, из которых сочился багровый, пульсирующий свет. Казалось, от одного неосторожного прикосновения он мог рассыпаться в прах, утянув за собой все вокруг в бездну небытия.
Трон Мудрости. Сделанный из голубого, прозрачного кристалла, внутри которого медленно плавали мерцающие письмена на забытых, давно утерянных языках. Его спинка была увенчана короной из пергаментных свитков, которые шевелились, будто их листает невидимый, всезнающий ветер.
Троны были пусты. Но вдруг воздух вокруг содрогнулся, словно от удара невидимого молота.
Перед каждым из них возникло белое, безликое зеркало, и в них проступили абсолютно черные, живые силуэты, которые двигались и жестикулировали, словно люди, но в них не было ничего человеческого. Их присутствие, казалось, сжимало пространство, заставляя далекие звезды тревожно мерцать.
Зал содрогнулся от первого голоса.
Он прозвучал как треск ломающихся костей мироздания — низкий, грубый, наполненный яростью, которая не нуждалась в громкости, чтобы быть всесокрушающей.
— Кто осмелился прервать наш покой?
Прежде чем Божество успело ответить, воздух наполнился мелодичным перезвоном, словно ветер коснулся забытых хрустальных колокольчиков.
— Успокойся.
Прозвучал женский голос, мягкий, как первый шепот весны, пробуждающий природу, но в нем чувствовалась несгибаемая воля, подобная стали.
— Давай выслушаем.
Грубый голос фыркнул, и где-то вдали раздался треск стекла, но он умолк.
Божество склонило голову и произнесло.
— В Храме Божества Любви был замечен человек... с частицей божественного сознания.
Наступила тишина, густая, как смола. Зеркала задрожали от удивления, а силуэты переглянулись друг с другом.
— Как такое возможно? Этого не может быть.
Это был новый голос — мужской, но не грубый, а ровный, как поверхность черного озера, бездонный и спокойный.
— Какая божественная аура была у этого создания?
Спросил бархатный женский голос, в котором звенели нити тысячи нераскрытых судеб.
Божество нервно сглотнула, и спустя недолгую паузу ответило.
— Лунная...
Пространство замерло в молчании. Силуэты окаменели.
— НОКТАРИОН?!
Имя взорвалось в зале, словно удар грома в безвоздушном пространстве. Его произнесли все восемь силуэтов одновременно, и от этого звука зеркала затрещали, а троны вздрогнули, будто по ним ударили гигантским молотом.
— Но как такое возможно?! Мы же его уничтожили!
Грубый голос прорвался сквозь тишину, и Трон Разрушения вздыбился, как разъяренный зверь. Черный силуэт в его зеркале взмахнул руками, и трещины на троне вспыхнули багровым, словно вены, наполненные лавой.
— Это точно? Ошибки быть не может?
Спокойный, плавный голос, как мерное тиканье часов в пустой комнате. Трон Времени откликнулся: песок в его часах замер, как будто сама вечность прислушалась.
— Нет. Это правда...
Голос Божества дрожал, и под его ногами звездный пол потемнел, будто поглощенный тенью.
— Как он выжил? Как?!
Женский голос, обычно твердый, как сталь, дрогнул. В зеркале перед Троном Сущности силуэт расширился, а серебряная поверхность трона заколебалась, как ртуть.
— Такого еще не случалось. Но частица божественного сознания... слишком мала для самостоятельного скрытия. Мы бы почувствовали.
Мужской голос, ласкающий, словно шепот древних, истлевших свитков, окутал зал. Трон Мудрости ответил ему: кристаллы засветились глубоким, таинственным синим, а свитки зашелестели, перелистывая себя сами.
— Только если он не скрывает свою полную божественную силу. Но это невозможно. Я бы увидела. Я четко видела, что он БУДЕТ уничтожен.
В зеркале перед Троном Судьбы силуэт приподнял голову, золотые нити на троне натянулись, как струны перед неизбежным разрывом.
— Только если кто-то могущественный не вмешался в его судьбу!
— Или мы недооценили его силу. Все же, он наследник проклятой Лунной Звезды.
Трон Пространства искривился, и внутри его контура мелькнули тени, искажая само восприятие.
— Он продолжает меня удивлять.
Прозвучал женский голос, снова твердый, но теперь с легкой, едва уловимой усмешкой.
— Он имеет лишь частицу божественного сознания, но сумел скрываться в мире людей. Похоже, эта частица настолько мала, что он не обладает силой, способной произвести куда худший эффект. Или, пребывая в мире людей, он научился ее контролировать.
Проговорила Богиня Созидания, погруженная в глубокую задумчивость.
— Или ему кто-то помогает и заодно покрывает, нарушая правила.
Предложил Бог Мудрости, его голос прозвучал как тихий намек.
— Даже если и так, мы должны были что-то заподозрить! Мы куда сильнее его! Не может быть, чтобы всего лишь частица божественного сознания давала ему столько контроля!
Не выдержал Бог Разрушения. Трон Разрушения вздрогнул, его поверхность будто запульсировала.
Божество, чья сущность витала над всеми, стояло неподвижно, ожидая, пока волнение среди силуэтов уляжется.
Тишина в зале наконец сгустилась, словно сама пустота затаила дыхание. Наконец, Божество склонило голову и произнесло.
— Также стало известно, что один смертный знает о существовании того, кто, возможно, проявляет божественную силу. Этот человек... предлагает нам сделку. Он готов хранить вечное молчание о тайне и даже помочь нам устранить Ноктариона... Взамен на скромную просьбу.
Зал содрогнулся от этого заявления, словно само мироздание не могло поверить в дерзость.
Силуэты в зеркалах замерли в неестественной неподвижности, будто сама концепция торга со смертным была настолько чужда их природе, что потребовалось время для осознания.
— СМЕРТНЫЙ СМЕЕТ ТОРГОВАТЬСЯ С НАМИ?!
Голос Бога Разрушения прогремел, как обвал скал, сотрясая своды зала. Трон Разрушения вспыхнул кроваво-алым светом, трещины на его поверхности расширились, изливая клубящийся дым.
— Этот... человек... Он понимает, с чем имеет дело. Интересно...
Произнесла Богиня Созидания, ее мелодичный голос звучал не столько возмущенно, сколько с оттенком любопытства, но в нем чувствовалась легкая дрожь. Трон Созидания ответил ей — его лозы сжались.
— Он просит гарантий своей безопасности? Или чего-то большего?
Настороженно спросил бархатный голос, и Трон Судьбы замерцал золотым светом, словно отмеряя возможные пути.
Божество слегка склонило голову.
— Его просьба... незначительна по сравнению с тем, что он предлагает. Он хочет лишь одного — чтобы, когда Ноктарион падет... человек, который находится рядом с Ноктарионом, остался с ним. Живым и невредимым.
В зале повисло тяжелое молчание, будто сама вечность затаила дыхание, оценивая услышанное.
— МЫ ДОЛЖНЫ ЩАДИТЬ ПРЕДАТЕЛЯ?!
Багровые молнии били из трещин в камне, освещая зал кровавым, зловещим светом.
— Этот червь помогал нашему врагу дышать, и теперь мы должны... что? Поблагодарить его?!
Трон Созидания издал удивленный перезвон, будто сам не мог поверить в услышанное.
— Странно... Как вообще смертный осмелился связать свою судьбу с проклятым божеством?
Ее голос звучал с искренним недоумением.
— Это... необычно. И немного трогательно, не находите?
— Абсурд. Полный абсурд.
Голос Богини Сущности растаял в воздухе, оставив после себя горький привкус бессмысленности.
Тишину нарушил Бог Пространства, его слова текли медленно, как густая смола, проникая в самую суть.
— Если это окажется правдой... то проще уничтожить всех. Ноктариона. Того, кто его покрывает. И этого смертного, если осмелится сопротивляться.
Он сделал паузу, и пространство вокруг его трона искривилось.
— Хотя, можно просто стереть ему память. В конце концов, он и правда ни при чем. Просто пешка.
Бог Разрушения фыркнул, но на этот раз в его фырканье не было прежней ярости, лишь усмешка.
Богиня Созидания тихо вздохнула.
— Жаль... Он ведь так искренне любит этого человека.
И тогда заговорила Богиня Вечности, которая с самого начала молчала, подобно застывшей реке времени. Ее голос был тихим, но неумолимым, как течение веков, оставляя в воздухе следы, прозрачные, как лед, но не тающие.
— Сестра.
Обратилась она к Богине Судьбы, и каждое ее слово было подобно падающей снежинке, несущей в себе холод абсолютной истины.
— Проверь Нити Судьбы.
Силуэт Богини Судьбы, сотканный из мерцающих золотых нитей, кивнул и бесследно исчез.
Прошло несколько мгновений, и зеркало перед Троном Судьбы вновь наполнилось тенью, словно чернильное пятно на пергаменте.
— Все произойдет как надо.
Прозвучал ее бархатный голос с довольной, холодной ухмылкой.
Богиня Вечности медленно кивнула, и лед под ее троном треснул — тонкой, почти невидимой линией.
— Свяжитесь с этим человеком. Мы соглашаемся...
Она сделала паузу, и трещина под ее троном медленно расширилась.
— Но щадить его... «любовь» не будем. Этого ему знать не нужно.
Ее слова повисли в воздухе, как приговор, неся в себе ледяную решимость.
Затем голос понизился, став почти шепотом, но от этого он приобрел еще больший вес, подобно тайне, которую нельзя раскрывать.
— Ноктарион... Он представляет большую угрозу, чем мы думали. Его оказалось не так просто уничтожить. Но мы не можем допустить, чтобы пророчество свершилось...