Тень Луны

Зрачки Джаспера расширились до предела, словно черные, бездонные омуты, поглощающие все вокруг. Сердце его остановилось на мгновение, замерло в груди, подобно пойманной птице, и в этот критический, растянувшийся миг он почувствовал, как руки потеряли всякую силу.
Расческа, которую он сжимал, с глухим, болезненным стуком выскользнула из ослабевших пальцев и упала на пол. Его тело будто окутало невидимое, древнее заклятие, сковав каждую мышцу и нерв в ледяных объятиях паралича.
Он хотел разомкнуть онемевшие губы, чтобы выдавить хоть звук, хоть шепот, но слова застряли в горле, давящим комом, отказываясь покидать его пересохшие уста. Хантер, с которым он только что столкнулся взглядом, мгновенно оказался в эпицентре его внимания.
Хантер опустил взгляд на расческу, валяющуюся на полу, а затем медленно, с какой-то хищной грацией, перевел его обратно на Джаспера. Он приподнялся на коленях, и теперь их лица оказались на одном уровне, опасно близко.
Джаспер продолжал стоять, его сознание отчаянно кричало ему о том, чтобы он очнулся, вырвался из этого ступора, но тело не слушалось.
Внезапно он медленно, почти гипнотически поднял руку и невесомо коснулся пряди волос Хантера, что струилась по его щеке, мягкая, как шелк. Он провел рукой вниз, и прядь выскользнула из его пальцев, оставляя легкое, едва ощутимое прикосновение прохлады на коже.
Затем пальцы легли на щеку Хантера, нежные, словно пушистые перышки, ласкающие кожу, отчего по телу Джаспера пробежала дрожь.
Хантер не выдал ни одной эмоции; он оставался недвижим, позволяя Джасперу делать все, что тот пожелает.
Затем Джаспер вдруг, словно под воздействием непреодолимого веления, наклонился вперед, и его губы мягко, почти нежно соприкоснулись с губами Хантера. Он закрыл глаза, погружаясь в это мгновение.
Их губы встретились с такой хрупкой легкостью, будто два лепестка распустившихся цветов, едва касающихся друг друга на ветру. В этом первом, трепетном прикосновении не было пыла страсти — лишь чистая, обнаженная нежность и едва уловимый трепет, хрупкие и уязвимые, как крыло бабочки, задевающее кожу.
Сердце Джаспера, до этого замершее, забилось чаще, отзываясь на неожиданную теплоту этого мгновения, наполняя грудь странным, пьянящим ощущением.
Вкус поцелуя был сладковатым, манящим, с оттенками чего-то запретного и необъяснимого.
Хантер не стал отстраняться; наоборот, он взял инициативу в свои руки, будто дав негласное разрешение, и медленно, влажно провел языком по губе Джаспера, углубляя поцелуй, делая его более интимным и требовательным.
Это вызвало у Джаспера приглушенный, почти неслышный вздох, вырвавшийся из самой глубины его существа.
В этот миг зрачки Хантера засияли пронзительным, неземным синим светом. По ним пробежал черный, мерцающий блеск, словно в глубине его глаз вспыхнул внутренний, древний огонь.
И в тот момент, пока их губы соприкасались, между ними появилась золотая, пульсирующая линия — тонкая, эфирная нить энергии, исходящая из самой глубины Джаспера и устремлявшаяся к Хантеру.
Казалось, что эта линия медленно, неумолимо вытягивает из Джаспера его жизненные силы, его тепло, его суть, оставляя после себя лишь жгучий холод.
Но затем Джаспер вдруг словно вышел из глубокого, навязанного гипноза; его глаза расширились от внезапного, леденящего осознания того, что произошло. Ужас хлынул в его вены.
Он резко, со всей силой, что внезапно вернулась к нему, оттолкнул Хантера и отшатнулся на несколько шагов назад, спотыкаясь.
Свет в глазах Хантера погас так же внезапно, как и появился, оставив лишь обычную голубизну, а золотая линия, связывающая их, мгновенно разорвалась, исчезнув без следа.
— Я... я... я...
Заикаясь, произнес Джаспер, его голос был лишь хриплым шепотом, не в силах подобрать слова, чтобы хоть как-то выразить нахлынувший на него хаос.
В горле у него образовался огромный, удушающий ком, который давил изнутри и не давал произнести ни звука, лишая его возможности дышать свободно. Страх, холодный и липкий, охватил его тело, пробирая до костей; руки еле заметно, но неотвратимо задрожали.
— «Что я сделал... Что я только что сделал?!»
Кричал он про себя, заглушая панику внутри своей головы, отчаянно пытаясь осознать, как он мог допустить такое, как мог потерять контроль до такой степени.
Его взгляд был прикован к Хантеру, который лишь скользнул по нему холодным взглядом и на его губах появилась едва заметная, но от этого не менее зловещая ухмылка.
Джаспер сжал кулаки до белизны костяшек; гнев и жгучий страх, словно два свирепых зверя, одновременно охватили его, разрывая изнутри.
Насмешливый изгиб губ Хантера лишь разжег в нем пожар бессильной ярости. Его до костей пробирало это ледяное, непостижимое спокойствие, с которым Хантер воспринимал произошедшее, будто это был всего лишь очередной, давно отрепетированный акт в их тайной драме.
Но как? Как он мог позволить этому случиться?
Вопрос пульсировал в висках раскаленным клеймом.
Он отчаянно пытался ухватиться за ускользающее воспоминание, понять, какая неведомая сила завладела им в тот роковой миг; но образ был мутным и недоступным для анализа. Все внешне кричало о его собственной инициативе, но нутро Джаспера вопило о лжи.
Это был не он — не тот он, которого он знал, не тот, кто владел собственным рассудком и волей. Это был другой он, тень, марионетка, управляемая невидимыми нитями, лишенная контроля и разума.
Джаспер, задыхаясь от нарастающей паники, попытался призвать к себе остатки самообладания. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь сосредоточиться на ровном ритме собственного дыхания.
Его взгляд упал на собственные ноги, которые казались такими же чужими и неустойчивыми, как и весь мир вокруг него. Он судорожно старался восстановить пошатнувшееся равновесие, но ледяная хватка тревоги все еще не отпускала его грудь, сковывая дыхание.
Внезапно, бесшумно Хантер поднялся с дивана.
Джаспер не успел даже моргнуть, как ощутил его присутствие за своей спиной. Не успел ни вскрикнуть, ни отпрянуть, как ощутил леденящее прикосновение груди Хантера, плотно прижавшейся к его спине, а затем сильные, непроницаемые объятия, сковавшие его талию.
— Ты!
Выдохнул Джаспер, или скорее этот звук вырвался из его легких, дрожащий, надломленный, смешанный с чистым шоком и вспышкой ярости.
Каждое волокно его существа вопило о том, чтобы развернуться, оттолкнуть это навязчивое присутствие, но слова Хантера, произнесенные с убийственным, непостижимым спокойствием, остановили его.
— Почему Вы злитесь?
Его голос был мягким, как бархат, но в нем пульсировала стальная настойчивость, и от этого спокойствия Джаспера пробирала дрожь.
— Разве это не то, чего Вы жаждали?
Его пальцы нежно скользнули по талии Джаспера, вызывая в нем волну мурашек.
— Скорее...
Выдавил Джаспер, пытаясь придать голосу насмешливую усмешку.
— Этого хотел ты. Или тебе это было нужно.
В глубине его разума, несмотря на весь хаос, уже проступала жуткая, невыносимая ясность.
— Джаспер...
Голос Хантера стал еще тише, почти умоляющим, но от этого еще более пронзительным.
— Поверьте, я так же, как и Вы, пребываю в этом замешательстве.
— Что тебе нужно?
Выдохнул Джаспер, наконец, набираясь смелости, чтобы резко развернуться и лицом к лицу встретиться с пронзительным, до самых глубин души проникающим взглядом Хантера.
— Джаспер, прошу Вас...
Голос Хантера теперь звучал с обволакивающей нежностью, но от этого становилось только жутче.
— Не думайте, что Вы мне нужны для какой-то материальной выгоды. Мои желания намного... проще. Я искренне желаю, чтобы Вы обращались со мной мягче, чтобы Ваша душа не была так закрыта. Я просто хочу Вашего внимания, Вашей близости, чтобы Вы позволяли мне хотя бы обнимать Вас. Ведь, признайтесь, Вам это не так уж и неприятно, верно? Неужели мои прикосновения вызывают в Вас лишь отвращение?
Джаспер, не выдержав этого пристального, гипнотического взгляда, резко отвел свои глаза в сторону, чувствуя, как внутри него начинается неистовая борьба противоречивых, раздирающих его на части чувств.
В глубине души он вынужден был признать: в словах Хантера крылась доля жуткой, пугающей правды. Эти прикосновения, хоть и внезапные, хоть и пугающие, не вызывали в нем того абсолютного, всепоглощающего отторжения, которого он ожидал.
Просто все развивалось слишком быстро — слишком стремительно для него. Он не мог понять ни Хантера, ни его загадочную сущность, ни мотивы действий.
Возможно, ему вовсе не нужно было пытаться понять — он просто накручивал себя своими мыслями.
Все происходило слишком быстро, слишком стремительно, словно его бросили в водоворот событий, к которым он не был готов, не давая ему ни малейшего шанса на осмысление, на сопротивление.
Он не мог постичь ни саму сущность Хантера, ни его скрытые мотивы, ни эту необъяснимую, почти сверхъестественную способность влиять на него.
Может быть, ему и не следовало пытаться разгадать эту головоломку?
Возможно, весь этот хаос и паника были лишь его собственным творением, плодом его мыслей, накручивающих себя до безумия?
Эта ситуация обрушилась на него, как лавина, без предупреждения, в самый неподходящий момент его жизни. Его пугала непредсказуемая, таинственная природа Хантера, его неприступность.
Если бы Хантер позволял своим эмоциям хоть на миг проявиться, Джаспер смог бы изучить его до мельчайших, едва уловимых деталей, разгадать его потаенные механизмы. Он жаждал докопаться до самых основ его существа, чтобы узнать, как вызвать в нем страх, смех, как сломить его волю и заставить безоговорочно подчиняться.
Но вместо этого Хантер, казалось, видел его насквозь, знал о Джаспере все — каждый изгиб его души, каждую потаенную рану. Он умел мастерски вызвать в нем смущение, погрузить в лабиринт мучительных раздумий, с пугающей легкостью управляя его самыми сокровенными чувствами и эмоциями.
Глубоко внутри пробуждался первобытный, неукротимый инстинкт, шептавший о необходимости подчинить Хантера, обуздать его, чтобы тот больше никогда не смел обращаться с ним с такой дерзкой, почти интимной фамильярностью.
Но горечь осознания была невыносимой: Хантер уже был ему послушен, но лишь до той тонкой грани, где его собственные, неизвестные желания не вступали в противоречие с волей Джаспера.
Эта ограниченная, условная покорность сводила Джаспера с ума, разжигая внутренний огонь. Неужели он, человек, который годами выстраивал вокруг себя неприступные стены бесчувствия, давно забывший о том, что значит настоящая близость, даст слабину? Неужели он позволит кому-то, хоть на миг, прорваться сквозь его броню и увидеть свою хрупкую, уязвимую, нежную сторону?
Но ведь он, в конце концов, был лишь человеком, из плоти и крови, со всеми присущими смертным слабостями, и глубоко внутри понимал ужасающую истину: он не может и не должен вечно оставаться в одиночестве, пленником своей собственной отчужденности.
Он категорически не хотел уподобляться Брэндону, чья жизнь казалась бесконечной чередой мимолетных встреч, меняющего партнеров, словно перчатки, в вечной, бесцельной погоне за новым удовольствием.
Джаспер жаждал иной судьбы — он искал лишь одну, единственную, глубокую связь, тот самый якорь в бушующем океане существования.
Именно это, необъяснимое, почти родное чувство, что он ощущал к Хантеру, леденило его до глубины души, вызывая страх. Ведь как это могло быть? Как это могло ощущаться настолько... правильным? Ведь Хантер был не просто человеком, он был наполовину чем-то иным, чем-то неизведанным!
Или же это был первый, тревожный симптом того, что Джаспер медленно, но верно сходит с ума от всего этого абсурда, теряя связь с реальностью, а разум, его верный спутник, предательски ускользает?
Джаспер никогда не верил в незримые нити судьбы, в предначертание, в слепую игру высших сил.
Хотя в одной старой легенде говорилось: когда божествам становится скучно, они окрашивают небеса в розово-золотые тона заката и — из прихоти или милости — даруют двум душам судьбоносную встречу.
Неужели именно ему, Джасперу, выпала эта непредсказуемая, двусмысленная удача? Или же это было самое изощренное, самое жестокое несчастье, уготованное ему невидимыми силами?
— Джаспер, не стоит так глубоко погружаться в свои мысли. Просто... дайте мне шанс. Один единственный шанс.
Произнес Хантер, и на его губах расцвела улыбка — яркая, искренняя, но при этом с едва уловимым, дьявольским блеском в глазах, способная растопить лед, но в то же время зажечь тревогу.
Джаспер внимательно, почти недоверчиво посмотрел на него.
Глаза Хантера, словно два голодных хищника, искали ответы в глубине хаотичных мыслей, что бушевали в его голове.
Он вновь погрузился в трясину собственных раздумий, чувствуя, как его затягивает на дно.
— «Ничего же плохого не случится?»
Прозвучал в его голове внутренний голос, тонкий, почти неслышный, пропитанный неуверенностью и тревогой.
С глубоким, надломленным вздохом, который, казалось, вырвался из самой его души, он все же решил согласиться, позволяя себе эту опасную, неведомую близость, игру.
— Хорошо. Полагаю, у тебя есть свои условия?
— О, что Вы! Я бы ни за что не посмел устанавливать свои условия. Меня вполне устраивают Ваши. Единственное, о чем я смею просить, — это позволить мне прикасаться к Вам. Конечно, если Вам станет неприятно — говорите об этом сразу. Но, прошу, имейте в виду: если Вы будете часто отказывать, может произойти то, что случилось недавно...
Тихий, низкий голос Хантера окутал Джаспера, обволакивая его сознание. Он был похож на теплый, уютный плед, обещающий защиту, но в то же время навевал едва уловимое, тревожное беспокойство.
— Это угроза?
Джаспер, несмотря на внутреннюю дрожь, сумел поднять бровь, пытаясь сохранить остатки гордости.
— Ни в коем случае!
Хантер звонко, заливисто рассмеялся, и этот смех, казалось, наполнил все пространство вокруг. Этот смех был подобен мелодии флейты, чистый, манящий, настолько совершенный, что Джаспер, против собственной воли, не смог сдержать легкой, невольной улыбки.
Он никогда не питал особой привязанности к тактильным проявлениям; скорее, каждое случайное прикосновение вызывало в нем легкое, но навязчивое отторжение. Причина крылась в импульсивности большинства людей, их неконтролируемом порыве к физическому контакту, что для Джаспера было сродни вторжению в его личное святилище.
Лишь немногие избранные удостаивались привилегии пересекать невидимые барьеры вокруг Джаспера.
Среди его редких друзей, кто мог спокойно обнять или коснуться его, были лишь двое: Тайлер и Николас. Их прикосновения были лишены внезапности и всегда пронизаны глубоким уважением.
Они в совершенстве знали негласные правила его мира, понимая его неприязнь к спонтанным, нежеланным физическим контактам, и их объятия всегда были предсказуемы, мягки и несли в себе лишь дружескую поддержку, а не вторжение.
Зейн, хотя и был искренним и добродушным, иногда поддавался порывам чувств. В моменты эмоционального всплеска его руки могли внезапно обхватить Джаспера, и это, хоть и не было злонамеренным, вызывало мгновенный, почти инстинктивный спазм отторжения.
В такие секунды Джасперу хотелось отшатнуться, вырваться из этих слишком крепких объятий и исчезнуть, раствориться в воздухе.
Он всегда говорил об этом прямо и Зейн, к его чести, принимал это без тени обиды, в отличие от некоторых других знакомых, чьи лица омрачались непониманием и горечью.
— Хорошо.
Выдохнул Джаспер, произнося это слово с легким оттенком, и его взгляд скользнул вверх, а глаза едва заметно закатились, выражая смесь смирения и тонкой иронии.
Хантер озарился довольной улыбкой, отпуская Джаспера из своих объятий, хотя его руки еще мгновение задержались, излучая остаточное тепло. Он чуть склонил голову набок, его глаза мерцали любопытством и игривым предвкушением.
Оставшиеся полдня они провели вместе, погруженные в тишину и неспешные дела.
Разложив все те вещи, что предназначались для Хантера, они решили прервать размеренное течение времени и заняться приготовлением пищи. Кухня ожила тихим шорохом и мягкими звуками, а Хантер, словно завороженный, не отрывал взгляда от движений Джаспера.
Было в этом процессе что-то гипнотическое, и очевидно, что Джаспер обладал не просто умением, а неким врожденным, тонким талантом к кулинарии.
В раннем детстве Джаспер частенько оставался в одиночестве, пока родители уезжали по неотложным делам. Именно тогда, в тишине покинутого дома, он и осваивал искусство выживания, готовя для себя, познавая азы кулинарии.
Так, из вынужденной необходимости, и родилась его неожиданная, глубокая привязанность к этому ремеслу.
Заметив, как Хантер с неподдельным, почти детским интересом впитывает каждый жест, каждое действие, Джаспер решил вовлечь его в этот процесс. Хантер, к его удивлению, не выказал ни малейшего протеста; напротив, его глаза загорелись, и он с видимой радостью принялся помогать: аккуратно нарезать овощи, помешивать кипящие соусы, выполнять мелкие, но важные поручения.
Наблюдая за этим неожиданным сотрудничеством, Джаспер ощутил внутри себя странное, непривычное тепло — осознание того, что кто-то рядом, кто-то помогает ему, не просто присутствует, а активно участвует в его мире. Это чувство, неизведанное и потому еще более ценное, оказалось на удивление приятным.
Хантер помогал с максимальной серьезностью, постоянно уточняя у Джаспера, верно ли он выполняет то или иное действие. И Джаспер с удивлением осознал, что эта дотошность, которую он прежде счел бы раздражающей, вовсе не вызывала в нем негатива. Наоборот, ему было приятно, даже в какой-то мере льстило, что он мог кого-то наставлять, вести за собой, ощущая при этом почти забытое чувство превосходства.
Хантер же принимал все советы и наставления Джаспера со спокойной, невозмутимой покорностью, без лишних вопросов, просто выполняя указания.
Возможно, именно в этот момент Джасперу открылся истинный смысл того, почему Хантер называл его «хозяином» — и, к своему стыду или тайному удовлетворению, он обнаружил, что эта мысль, не произнесенная вслух, не вызывала в нем никакого отторжения, а, напротив, тихо ласкала его самолюбие.
Закончив с кулинарными хлопотами, они приступили к трапезе.
Пока они ели, Хантер продолжал и продолжал нахваливать Джаспера за его прекрасные способности, за его мастерство, и каждая похвала, казалось, была словно нежный, но настойчивый удар молоточком по невидимой струне.
Это заставляло сердце Джаспера биться чуть быстрее, а по его щекам разливалось внутреннее, жгучее смущение, непривычное и неожиданное.
Тем не менее, он лишь позволил себе легкую, едва заметную усмешку, принимая эти лестные слова и ощущая сладкое, почти запретное удовлетворение, проникающее в каждую клеточку его существа.
Осознание было удивительным: получать похвалу от Хантера оказалось куда приятнее, несравнимо приятнее, чем от любого преподавателя за какие-либо университетские достижения или блестяще выполненные задания.
Похвала от профессоров, как ему казалось, всегда была лишена истинной души; она звучала сухо, механически, словно была лишь инструментом, призванным замотивировать, подтолкнуть его к дальнейшему совершенствованию навыков и пополнению знаний.
Но слова Хантера...
Они звенели искренностью, были наполнены неподдельной теплотой и восхищением. Казалось, он хвалил Джаспера просто так, без всякой задней мысли, без скрытых мотивов, потому что его собственное сердце требовало этого, потому что он хотел восхищаться и выражать это, даря Джасперу то, что тот, возможно, никогда прежде не получал — чистое, незамутненное признание.
Остаток дня разматывался в череде неспешных разговоров.
Они говорили обо всем и ни о чем, слова витали в воздухе, словно бабочки, но Джаспер, с его аналитическим умом, пытался, как рыбак, закидывающий сеть, выудить из Хантера хоть крупицу информации, хоть малейшую подробность о его прошлой, человеческой жизни.
Однако все его усилия разбивались о глухую стену: Хантер абсолютно ничего не помнил. Его действия, его решения, казалось, были продиктованы исключительно инстинктами и неким обостренным шестым чувством, нежели логикой или воспоминаниями.
Джаспер, с тяжелым сердцем, пришел к выводу: человеческая сущность Хантера окончательно, бесповоротно подавилась, и теперь безраздельный контроль над ним взяла его кошачья сущность, с ее хищной грацией и мистической интуицией.
Хантер полностью полагался на то, что чувствовал, на импульсы, исходящие из его глубинной натуры, и это было одновременно пугающе и завораживающе.
И еще одну тревожную деталь подметил Джаспер: Хантер, каким-то непостижимым образом, ориентировался и на его эмоции. Хотя Джаспер, как мастер самоконтроля, большую часть своих чувств и переживаний тщательно скрывал за непроницаемой маской, Хантер, словно внутренним зрением, мог их каким-то образом видеть и чувствовать.
Джаспер, пытаясь найти рациональное объяснение этому феномену, списал все на кошачью натуру, которая, как известно, привязывается к человеку, проявляющему к ней доброту и заботу. Ничего более, уверял он себя, это лишь примитивная привязанность, нечто вроде инстинктивного ответа на ласку.
По мере их разговора Джаспер также заметил, что Хантер проявлял к нему удивительный, почти всепоглощающий интерес.
Каждый его вопрос был сосредоточен исключительно на Джаспере: что он любит, а что нет, чем увлекается и почему, расспрашивал о его далеком детстве, о бурных годах подросткового взросления. Казалось, весь мир Хантера сузился до одной единственной точки — до него, Джаспера.
Каждый раз, когда Джаспер, по неосторожности или просто по ходу рассказа, упоминал других людей в своей жизни, даже мимолетно, улыбка мгновенно исчезала с лица Хантера. Его глаза темнели, в них появлялась какая-то хищная тень, будто ему было невыносимо слышать, что в жизни Джаспера когда-то были, а возможно, и до сих пор есть, другие люди, с которыми он мог находиться в дружеских отношениях, делить моменты радости или печали.
Джаспер, сам того не замечая, поневоле стал оправдываться, невольно защищая свое прошлое, объясняя, что это было давно, но при этом твердо, хоть и с легким внутренним трепетом, не стал отрицать, что у него и по сей день есть люди, с которыми ему приятно общаться, и что это, в конце концов, совершенно нормально для человеческого мира.
Хантер, казалось, какое-то время внутренне сопротивлялся этой очевидной истине, его взгляд блуждал, а на лице читалась невидимая борьба, но в конце концов он, хоть и неохотно, но все же сдался, приняв это как должное.
Джасперу в тот момент даже захотелось протянуть руку и утешить его, успокоить это странное, едва заметное беспокойство, но он счел это лишним, ненужным проявлением слабости. В конце концов, он имел полное право общаться с теми, с кем хочет, и никто, даже Хантер, не мог ему в этом препятствовать.
Что удивило Джаспера больше всего, так это полное отсутствие у Хантера интереса к человеческому миру в целом. Ни разу, ни единого вопроса не задал он о том, как устроен этот мир, о его обычаях, о его законах. Ведь сам Хантер был человеком, хоть и наполовину, и Джасперу казалось логичным, что ему будет любопытно узнать больше о своем утраченном наследии.
Но нет, оказалось, что его это совершенно не волновало.
Тогда Джаспер, приняв это к сведению, решил воспользоваться моментом: во время своих ответов на многочисленные вопросы Хантера он вплетал в них элементы реального мира, описывал его особенности, правила, красоту и уродство.
По реакции Хантера невозможно было определить, понял ли он эту задумку Джаспера, раскусил ли его план, но даже если и понял, то мастерски скрывал это.
Он продолжал слушать Джаспера с тем же неподдельным интересом, его глаза горели, словно впитывая каждое слово, каждую крупицу информации, будто она была для него драгоценным нектаром, питающим его новообретенное существование.
Они разговаривали до самого вечера, и время, казалось, потеряло свою привычную текучесть.
По большей части инициатором беседы был Джаспер, его голос звучал все тише, а внутренняя «социальная батарейка» начала стремительно иссякать.
Вероятно, это был первый раз в его жизни, когда он так долго и откровенно говорил, почти не останавливаясь. Он и сам не заметил, как Хантер, с его проницательными вопросами и внимательным слушанием, буквально вынудил его рассказать почти всю свою жизнь, развернуть ее перед ним.
Теперь, скорее всего, Хантер знал о нем больше, чем его самые близкие друзья, чем те, кто, казалось бы, был рядом годами.
Когда сумрак окончательно сгустился за окнами, они решили еще раз перекусить, чтобы насытиться перед сном. А после Джаспер принял решение отправиться в душ. Но на этот раз он, с легкой ухмылкой, предложил Хантеру пойти первым, подготовив для него все необходимые принадлежности и терпеливо объяснив, как ими пользоваться.
Однако стоило Хантеру лишь коснуться поверхности воды, как его тело молниеносно отскочило. Зрачки его расширились до размеров черных, бездонных колодцев, спина мгновенно выпрямилась, а все тело замерло в напряженной позе.
Джаспер удивленно приподнял бровь, совершенно не понимая причины столь бурной реакции.
Несколько мгновений недоумения, пара глубоких, задумчивых вдохов — и внезапная догадка пронзила его сознание.
Сами по себе кошки, в большинстве своем, не выносили воду. Конечно, существовали исключения, но, видимо, Хантер не принадлежал к их числу.
Он боялся воды, этот могущественный, таинственный Хантер, способный управлять его эмоциями, дрожал перед обычной жидкостью.
Джаспер, движимый новым, едва уловимым чувством, протянул руку, желая притянуть Хантера за собой, но тот резко отдернулся, не позволяя прикоснуться.
Тогда Джаспер, поддавшись внезапному порыву игривости, решил подшутить над ним: намочив ладонь, он брызнул водой на Хантера. Но тот среагировал с невероятной, почти сверхъестественной скоростью: его тело тут же, беззвучно исчезло, растворившись в воздухе. Джаспер не удержался и разразился смехом, чистым, искренним, до боли в животе.
Придя в себя после приступа неудержимого смеха, который, казалось, стер с его лица многолетнюю маску серьезности, Джаспер направился на поиски сбежавшего Хантера.
Он вошел в гостиную и замер: на диване, с царственной невозмутимостью и грацией восседал Хантер, принявший облик белоснежного, пушистого кота. Голубые глаза пристально, с хитринкой, уставились на вошедшего Джаспера.
Джаспер, привычно закатив глаза, попытался поймать шустрого кота, но тот, словно жидкое серебро, хитро и молниеносно уклонялся от каждой его попытки, превращая охоту в изматывающий танец.
Раздражение Джаспера росло, переходя в настоящую злость, но Хантер, в своем кошачьем обличье, никак не желал и еще раз касаться проклятой воды.
Джаспер, задыхаясь, обежал свою квартиру несколько раз, пытаясь поймать неуловимого кота, и уже окончательно выбился из сил, его гнев же разгорался все сильнее, угрожая поглотить его.
Кот продолжал изворачиваться, убегать и прятаться от Джаспера, игнорируя даже его самые строгие, отчаянные приказы.
Было видно, что в нем происходит некая внутренняя борьба, что он сопротивляется желанию послушаться, но в итоге все же выбирает свободу, инстинкт, сопротивление воде, а не покорность.
Внезапно Джаспера осенила мысль, хитрая и дерзкая.
Он, с тщательно отрепетированным драматизмом, плюхнулся на диван лицом вниз, изображая полное изнеможение, хотя доля правды в этом была — погоня за Хантером действительно вымотала его.
Кот, этот пушистый сгусток хитрости, несколько долгих минут наблюдал за Джаспером издалека, его голубые глаза сверкали в полумраке.
Затем, преодолев внутреннее колебание, он медленно, осторожно приблизился. Сначала он легко коснулся мордочкой руки Джаспера, но тот остался неподвижен, ни единый мускул не дрогнул.
Потом кот попробовал лапкой, но и это не вызвало никакой реакции. В отчаянии он жалобно мяукнул, пытаясь привлечь внимание Джаспера, но и эта попытка оказалась тщетной.
И вот, после нескольких нервных проходов взад-вперед, кот, словно невесомое облачко, одним ловким прыжком заскочил на спину Джаспера. Он начал нежно, почти настойчиво, массировать спину Джаспера своими мягкими лапками, издавая при этом тихие, призывные мяуканья.
Но тот оставался неподвижным, затаив дыхание, и кот не чувствовал привычного ритма его дыхания.
Страх, острый и холодный, пронзил маленькое сердце Хантера. Он не на шутку испугался, его жалобные мяуканья стали громкими, почти отчаянными, и он принялся толкать Джаспера, пытаясь привести его в чувство.
Вдруг Джаспер резко перевернулся и моментально, крепко обнял кота, не давая ему ни единого шанса на вырывание.
— Попался!
Прохрипел Джаспер, его голос звучал сипло, тяжело, словно он только что пробежал марафон.
Лицо его было немного покрасневшим, а в глазах стояли слезы, не то от смеха, не то от напряжения.
Он знал, что кошачья привязанность Хантера, его беспокойство за «хозяина», заставят его потерять бдительность. И Джаспер безжалостно воспользовался этим.
Тело кота мгновенно замерло, а его глаза застыли в неподвижности, полные непонимания и какой-то странной обреченности.
Он больше не сопротивлялся, позволив Джасперу отнести себя в ванную комнату. Ни единого движения, ни малейшего протеста; он спокойно лежал на руках Джаспера.
Джаспер аккуратно, почти с нежностью, поставил кота в ванну и с удивлением отметил, что Хантер не проявляет ни малейшего сопротивления.
Странное, тревожное и неприятное чувство охватило Джаспера. Хантер не смотрел на него тем привычным, проницательным взглядом, полным озорства и тайны, который так затронул Джаспера ранее. Его глаза были пусты, словно два стеклянных шарика. Джаспер глубоко вздохнул, пытаясь прогнать накатившее беспокойство, и медленно погладил мягкий мех кота.
Затем, поддавшись внезапному, необъяснимому порыву, он наклонился и мягко, почти невесомо, коснулся губами макушки кота.
Хантер среагировал моментально: его голова резко поднялась, и он, наконец, уставился на Джаспера, его глаза вновь наполнились жизнью, хоть и слегка испуганной.
Джаспер, смущенный собственным поступком, неловко кашлянул и включил воду, позволяя теплой струе наполнить ванну.
Хантер тут же отпрянул назад, стараясь избежать прямого контакта с водой, его тело напряглось в ожидании неизбежного.
Джаспер, стараясь действовать как можно аккуратнее и бережнее, осторожно приподнял кота, его рука надежно обхватила Хантера.
В тот момент, когда первые капли воды коснулись нежной шерстки, кот издал тихое, надрывное шипение. Его тело напряглось, готовое к мгновенному побегу.
Джаспер, осознавая его страх, не стал торопиться. Он хотел, чтобы кот постепенно, шаг за шагом, привык к этому непривычному, пугающему ощущению прохладной влаги на своей шкурке.
Лишь после того, как несколько секунд прошли в напряженной тишине, Джаспер аккуратно, почти с лаской, отпустил его, позволяя коту стоять на своих лапках, и принялся осторожно смачивать оставшуюся часть его пушистой шерсти.
Хантер, словно завороженный, гипнотически наблюдал, как вода струилась по его шкурке, образуя блестящие ручейки, а кончик его хвоста медленно, почти ритмично покачивался, выдавая внутреннее напряжение, граничащее с легким смирением.
Затем Джаспер взял специальный гель, выдавил его на ладонь и принялся нежно, но уверенно намыливать шерстку Хантера, тщательно распределяя душистую пену.
Под этим потоком интенсивных и постоянных прикосновений Джаспера, кот, к его удивлению, начал понемногу расслабляться. Его тело, прежде скованное страхом, теперь обмякло, и лишь редкие подрагивания свидетельствовали о пережитом стрессе.
Джаспер внутренне улыбнулся, ощущая эту едва заметную перемену, и принялся смывать густую, благоухающую пену.
Закончив с этим водным ритуалом, Джаспер бережно укутал кота в мягкое, пушистое полотенце, словно в теплое облако, и отнес его на свою кровать. Медленно и с нежностью он вытирал каждую шерстинку, стараясь максимально быстро избавить его от остатков влаги.
Когда процесс был завершен, кот сладко потянулся, выгнув спину дугой, и мощно встряхнулся, разбрызгивая последние, сверкающие капли влаги вокруг себя. Затем, обернувшись к Джасперу, он приласкался к его руке, ткнувшись мягкой мордочкой.
Джаспер подумал, что теперь, кажется, Хантер больше не сердится на него, и облегченно вздохнул, поглаживая теплый бок кота.
Однако в самой глубине его души все равно тлело странное, чуть тревожное, неприятное чувство, словно невидимая нить этой необычной связи была слишком тонкой, слишком хрупкой, чтобы полностью ей доверять.
Когда Джаспер, наконец, сам принял душ, смыв усталость дня, и вернулся в комнату, его взору предстала забавная и слегка обиженная картина.
Хантер уже принял человеческий облик, и теперь он сидел на кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на Джаспера взглядом, полным неподдельной обиды.
Джаспер не смог сдержать привычного закатывания глаз, а на его губах появилась легкая, понимающая усмешка.
Он прекрасно помнил, как перед тем, как отправиться в ванную, ему пришлось буквально завернуть сопротивляющегося кота в полотенце, потому что Хантер, в своем кошачьем упрямстве, никак не желал понимать, что он не может сопровождать его в душ.
Видимо, бедному Хантеру пришлось принять человеческий облик, чтобы выбраться из этой полотенечной западни, освободиться от мягкого, но крепкого плена, и теперь он требовал объяснений за столь дерзкое обращение.
Джаспер, ощущая нарастающую усталость, которая, впрочем, не мешала его привычной педантичности, подошел к своему столу. Его движения были точны и уверены, когда он принялся собирать сумку, готовясь к завтрашним занятиям, а также отбирая чистые вещи для тренировки.
Спортивную форму, что носил пару дней, он без промедления забросил в стиральную машинку, добавив туда же и вещи Хантера — маленький, почти незаметный жест заботы.
Запустив цикл стирки, он вернулся в комнату и опустился на край кровати, касаясь прохладной поверхности покрывала.
Пальцы привычно скользнули по экрану телефона, проверяя расписание, которое, к его облегчению, не претерпело никаких изменений.
Отложив аппарат на прикроватную тумбочку, он поднял взгляд. Хантер все это время сидел на кровати, абсолютно неподвижный, словно изваяние, вырезанное из тишины, его глаза были прикованы к Джасперу, а выражение лица оставалось нечитаемым, но явно обиженным.
В комнате повисла странная, почти осязаемая неловкость — тяжесть невысказанного, скопившаяся между ними.
Джаспер почувствовал это, но тут же вспомнил, что именно он хотел сказать, что лепестком застряло на кончике языка.
— Завтра после пар у меня будет тренировка.
Произнес он, стараясь придать голосу будничность.
— Скорее всего, я приду вечером.
— Подготовка к соревнованиям?
Голос Хантера прозвучал удивительно спокойно, лишенный привычной игривости.
— Да.
— Хорошо.
Ответил Хантер, и на его губах появилась легкая, почти печальная улыбка.
— Я буду ждать Вас.
Эти слова, простые и наполненные покорностью, прозвучали как тихая клятва, еще раз подчеркивая его привязанность и отсутствие других ориентиров.
Наступила секундная пауза. Джасперу хотелось сказать что-то еще, но слова застряли в горле.
Затем он, словно выдавливая из себя, произнес, чуть запинаясь.
— Прости...
Хантер, до сих пор казавшийся невозмутимым, слегка наклонил голову, и его голос был наполнен недоумением.
— Что?
— Прости!
Повторил Джаспер, на этот раз более четко, но с трудом, отворачиваясь. Небольшой, но заметный румянец медленно окрасил его щеки, предательски выдавая внутреннее смятение.
Все это время Джаспера гложило невыносимое чувство вины, будто едкий, разъедающий червь, копошившийся в его душе.
Он не мог отделаться от мысли, что безжалостно воспользовался самой уязвимой чертой Хантера — его глубокой привязанностью и беспокойством за него. Он заманил его в ловушку, поймал, воспользовался его страхом и заставил помыться, зная, что Хантер боится воды.
Его собственный рациональный ум подсказывал, что нужно было действовать постепенно, с максимальной осторожностью, чтобы помочь Хантеру преодолеть этот страх. Но вместо этого он не только заставил Хантера переживать за себя, но и подверг его жестокому стрессу.
Джасперу самому были знакомы личные, потаенные страхи, и он прекрасно знал, каково это — против собственной воли идти навстречу тому, что ужасает.
Он снова и снова прокручивал этот момент в голове, словно заезженную кинопленку, и каждый раз чувство вины лишь усиливалось.
Возможно, впервые в жизни он чувствовал себя настолько виноватым, настолько низким в своих собственных глазах, что даже дважды произнес это непривычное для его уст слово: «Прости».
Хантер не отрывал взгляда от Джаспера. Этот пристальный, изучающий взгляд, полный какой-то невысказанной мудрости и проницательности, заставил знакомый холодок пробежать по спине Джаспера.
— «Чего ты уставился на меня? Скажи хоть что-нибудь!.. Стыдно-то как!»
Беззвучно кричал Джаспер внутри себя, чувствуя, как жар приливает к лицу.
И в этот самый момент, когда он был готов провалиться сквозь землю от смущения, он вдруг ощутил, как Хантер обнял его со спины, его руки крепко обхватили талию, а грудь прижалась к спине Джаспера.
Невольный румянец разлился по щекам Джаспера, а его сердце пропустило удар, когда Хантер прошептал ему на ухо слова, от которых по коже побежали мурашки.
— Почему Вы извиняетесь? Это мне стоит преклонить колени в раскаянии, ибо множество раз дерзко ослушивался Вас. Я знаю, что Вы хотели как лучше и не имею права винить Вас в этом.
Джаспер на мгновение потерял дар речи, оглушенный такой неожиданной и глубокой искренностью, такой абсолютной покорностью.
Но, быстро собравшись с мыслями, он понял, что Хантер действительно способен сейчас упасть на колени, и это было бы слишком, совершенно неприемлемо. Поэтому он тут же возразил, пытаясь остановить этот поток самоуничижения.
— Ты не виноват!
— «Джаспер, да заткнись ты уже!»
Закричал он сам себе в голове, чувствуя, как волна стыда захлестывает его с головой. Он был готов провалиться сквозь землю, лишь бы прекратить этот мучительный диалог.
— Прошу прощения, но сейчас Вы не правы.
Спокойно, но с незыблемой уверенностью произнес Хантер.
— Ладно! Ладно! Давай забудем об этом!
Воскликнул Джаспер, почти взрываясь от смущения, резко оттолкнув Хантера и мгновенно забрался под одеяло.
Он никогда в жизни не испытывал такой острой, всепоглощающей волны стыда и смущения.
Хантер, увидев эту комичную, но весьма показательную реакцию Джаспера, тихо посмеялся, легкий, еле слышный смешок вырвался из его груди. Он уже собрался лечь рядом с Джаспером, как тот, словно пружина, тут же вылез из-под одеяла и решительным движением вытолкнул Хантера с кровати.
— Ты будешь спать на диване!
Безапелляционно заявил Джаспер, его голос звучал строго, хотя внутри он все еще боролся с остатками смущения.
Хантер хотел было возразить, в его глазах мелькнула тень протеста, но, увидев выражение лица Джаспера, которое красноречиво говорило о том, что тот готов сейчас рвать и метать все, что попадется под руку, он благоразумно решил промолчать и покинул комнату, оставляя Джаспера наедине со своими мыслями.
Джаспер глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и похлопал себя по щекам.
— «Идиот! Ведешь себя как маленький пацан!»
Мысленно отчитывал он себя, но тут его слуха достиг тихий, мелодичный звук мяуканья.
Он поднял глаза: перед кроватью, с достоинством и невозмутимостью, сидел кот, его хвост слегка покачивался, а глаза лучились затаенным озорством. Джаспер приподнял бровь, затем тихо, но искренне засмеялся.
— «Ну конечно! Если нельзя спать в человеческом облике, то почему бы не превратиться в кота? Умно. Очень умно!»
Джаспер закатил глаза, но уже без былого раздражения, и удобно улегся, устраиваясь покомфортнее.
Он не дал прямого согласия на то, чтобы Хантер лег с ним в облике кота, но и не возражал, а это было равносильно разрешению.
Кот радостно покачал хвостом и одним грациозным прыжком заскочил на кровать. Он лег рядом с Джаспером, не касаясь его, словно уважая его личное пространство, но при этом давая понять, что он рядом.
Джаспер внутренне усмехнулся, ощущая тепло пушистого тела рядом, и, наконец, провалился в глубокий, спокойный сон.
***
— Надо было сразу сказать, что ты к нему побежал!
Голос Брэндона был пропитан неподдельной яростью и досадой.
— А не заставлять меня метаться по всему универу!
Майкл, невозмутимо потягивая виски из граненого стакана, бросил короткий, сухой ответ, лишенный всякого сожаления.
— Тебя никто не заставлял.
На эти слова Брэндон лишь выразительно закатил глаза, закат которых был знаком давней усталости от подобного рода препирательств, и пренебрежительно фыркнул.
— Ты меня совершенно не ценишь!
В его голосе сквозила наигранная, но оттого не менее раздражающая, драматичность.
— Ага.
Пробубнил Майкл, и этот короткий, безразличный звук был подобен последнему камню, брошенному в бездонный колодец чужих чувств.
Он вновь поднес стакан к губам, обжигающая янтарная жидкость медленно стекала по горлу, заглушая не только неприятный разговор, но и, казалось, последние отголоски чужой боли.
После дневных занятий, отягощенных университетской суетой, Майкл, Брэндон и Николас, как и договаривались, разошлись по домам, чтобы затем вновь встретиться под покровом наступающей ночи, погрузившись в водоворот клубной жизни.
Сейчас они сидели уже в третьем по счету заведении, гулкий бит музыки обволакивал их, а воздух был пропитан смесью пота, дешевого парфюма и алкоголя.
Николас ненадолго отлучился в туалет, и эта минутная передышка стала сигналом для Брэндона. Он, словно хищник, выжидавший своего часа, решил поднять ту самую, болезненную для Майкла тему, что была доверена ему в порыве редкого откровения.
— Можешь уже, наконец, бросить эту безумную затею?
Проговорил Брэндон, его голос, несмотря на оглушительную музыку, звучал устало и безнадежно.
Он знал: каждый раз, когда он осмеливался коснуться этой темы, его слова неизбежно звучали монотонно, повторяя одно и то же.
Майкл лишь медленно покачал головой, и в этом едва заметном движении читалась непоколебимая решимость, не оставляющая никаких сомнений в его несгибаемом намерении.
Он не отступит.
Брэндон тяжело вздохнул, в его груди разлилось горькое осознание: его друг окончательно, бесповоротно влюбился.
Сам он не понимал этой непостижимой чуждости — любви.
Для него это было загадкой, бессмысленным расточительством.
Как можно, спрашивал он себя, любить кого-то? Уделять этому человеку все свое драгоценное внимание, тратить бесценные часы на его общество, видеть изо дня в день одно и то же лицо, чувствовать одно и то же тело, ощущать одно и то же тепло?
Для Брэндона это было равносильно самозаключению в тюрьму рутины.
Все это было не для него, не для его свободолюбивой натуры. Ему постоянно требовалось нечто новое, свежее, нечто, что могло бы прервать пресыщение, принести мимолетную вспышку ярких ощущений. И ему это нравилось. Он получал от этого неподдельное, острое удовольствие. Ему было абсолютно все равно, что думают другие люди, что они чувствуют, какие эмоции бурлят в их душах.
Его собственные желания, его личный комфорт, его эгоцентричное наслаждение стояли превыше всего, не оставляя места ни для сочувствия, ни для привязанности, ни для глубоких, связывающих чувств.
В этот момент вернулся Николас, неся в руках еще две запотевшие бутылки виски.
Брэндон, с глазами, уже затуманенными алкогольной дымкой, тут же жадно набросился на них.
Он уже поглотил три, Майкл — две, а Николас до сих пор не допил и первую. Алкоголь не был его страстью; он мог выпить за компанию, да и то в умеренных количествах. В конце концов, кто-то же должен был оставаться оплотом адекватности в их небольшой, слегка сумасшедшей компании.
Не успев даже откупорить новую бутылку, Брэндон ощутил, как чья-то сильная рука безжалостно схватила его за ухо. Боль пронзила, заставив его вздрогнуть.
— Кто это?! Как ты посмел...
Начал он, полный возмущения, но его слова оборвал резкий, властный женский голос, подобный удару хлыста.
— Че сказал?
Брэндон в мгновение ока лишился всей своей бравады. Его глаза расширились до предела, и он медленно, с опаской, повернулся к обладательнице этого голоса.
Перед ним стояла высокая, безупречно сложенная девушка. Ее каштановые, волнистые волосы элегантно спадали на плечи, обрамляя стройное лицо. Строгий, но искусно нанесенный макияж идеально подчеркивал ее зелено-желтые глаза, в глубине которых таился острый, пронзительный взгляд. Четкие скулы, густые, выразительные брови и пухлые красные губы завершали образ.
Она была одета в облегающее черное платье, идеально подчеркивающее фигуру: выгодно обтягивая пышную, упругую грудь и слегка широкие бедра, плавно переходящие в длинные, стройные ноги. Бордовый пиджак завершал образ, придавая ему особый шарм и элегантный контраст.
Это была Рейн Хилл — старшая сестра Брэндона.
— Сестра, что ты тут делаешь?! Отпусти мое ухо!
Взревел Брэндон, хватая Рейн за запястье в тщетной попытке освободиться.
Девушка никак не отреагировала на этот жест; ее хватка оставалась непоколебимой, казалось, она была сильнее брата, несмотря на кажущуюся хрупкость.
— Пора закругляться. На выход!
Произнесла Рейн, ее голос, усиленный клубом, прозвучал неожиданно громко и так властно, что Брэндону невольно захотелось упасть перед ней на колени, и не только ему — Майклу и Николасу, которые были вообще не при делах, тоже охватило это странное желание.
Она толкнула его вперед, от стола, не давая ни шанса на сопротивление.
Майкл и Николас ошарашенно, с широко раскрытыми глазами, наблюдали за этой сценой.
Их семьи были давними партнерами по бизнесу, и поэтому они знали друг друга с самого детства. И, конечно же, они прекрасно знали Рейн. Она всегда была воплощением той самой строгой и властной старшей сестры, чье слово было законом.
В свои двадцать пять лет она уже владела солидным пакетом акций компании своих родителей, демонстрируя недюжинный ум и деловую хватку. Более того, она создала свой собственный отдел, который не подчинялся даже ее родителям, что говорило о ее невероятной независимости и, откровенно говоря, о высокомерии.
Майкл и Николас испытывали к ней невольный, легкий страх.
Хотя Рейн никогда не делала им ничего плохого, они нутром чуяли, что она способна на многое, если только захочет. Ее взгляд, ее манера держаться, ее властный тон — все это говорило о скрытой силе, которая могла быть как защитой, так и безжалостным оружием.
Брэндон, полный возмущения, поначалу отчаянно сопротивлялся, но, когда острый каблук Рейн вонзился в его голень, он мгновенно успокоился.
Сдавленный стон вырвался из его груди, сопровождаемый тихим, но отчетливым потоком ругательств, адресованных сестре, которая, казалось, даже не заметила его негодования.
Она лишь бросила мимолетный, но пронизывающий взгляд на Майкла и Николаса, от которого по их позвоночникам пробежал разряд электрического тока.
Рейн потащила сопротивляющегося Брэндона из клуба.
Люди, что до этого с нескрываемым интересом наблюдали за этой драматической сценой, словно за театральным представлением, постепенно возвращались к своим развлечениям, вновь погружаясь в водоворот музыки и танцев.
Конечно же, они все узнали Рейн, известную фигуру в их кругах, и Брэндона, ее вечно попадающего в нелепые ситуации брата.
Для Брэндона это был величайший позор — получить пинок от сестры перед всем клубом, зрелище, которое еще долго будут пересказывать с ехидной усмешкой.
— Может, нам тоже уже стоит пойти домой?
Нерешительно спросил Николас, сделав последний, решительный глоток, и, наконец, опустошил свою первую бутылку виски. Его голос был немного хриплым, а глаза усталыми.
— Давай еще немного посидим.
Проговорил Майкл, массируя свои виски. Голова, от алкоголя и от навязчивых мыслей, начинала понемногу раскалываться.
Внезапно Николас задал вопрос, который заставил Майкла напрячься.
— Брат, ты в кого-то влюбился?
Майкл уставился на него, его взгляд был смесью удивления и настороженности.
— Я случайно подслушал ваш разговор с Брэндоном.
Спокойно пояснил Николас.
— Да и сам замечал, что в последнее время ты сам не свой.
Майкл принял на себя маску абсолютного спокойствия, его лицо стало непроницаемым, и он медленно отвел взгляд.
Хоть они и были братьями, связанными кровными узами, Майкл не хотел, чтобы кто-то, кроме Брэндона, знал о его, как он считал, «проблеме». Это было слишком личным, слишком уязвимым, чтобы делиться этим, с кем-то.
— Я знаю, что ты мне не расскажешь, кто это.
Продолжил Николас, его голос был мягким и понимающим.
— Но я и не хочу заставлять тебя говорить. Я немного удивлен, что у тебя появился человек, которого ты любишь, после всех твоих прошлых похождений, после всего, что ты творил. Но я искренне рад об этом узнать и совершенно не сержусь, что ты с этим не поделился.
Николас улыбнулся, и их взгляды встретились — в глазах Николаса читалось теплое понимание, а в глазах Майкла — смущенное, но благодарное признание.
— Я примерно понимаю, кто это может быть и хочу посоветовать тебе не спешить. Ты привык, что все дается тебе легко: стоит только захотеть — и желаемое тут же оказывается в твоих руках. Но в любви все совершенно иначе, брат. С этим человеком ты столкнулся с настоящими трудностями, и теперь ты жаждешь сделать его своим. Но в таком настойчивом, почти агрессивном желании ты лишь разрушаешь хрупкое доверие между вами. Дай ему время, дай ему возможность увидеть тебя с другой стороны — той, что скрыта за твоей грубостью, той нежной и искренней части тебя, которую ты так тщательно прячешь. Я знаю, что ты умеешь быть мягким и заботливым. Если ты действительно хочешь, чтобы тебя полюбили в ответ, покажи, что рядом с тобой человеку будет комфортно и безопасно. Он считает себя натуралом, и это, конечно, добавляет сложности в эту и без того запутанную историю, но нужно просто дать ему время, чтобы он все обдумал, чтобы его собственное сердце и разум разобрались в новых ощущениях. Он видит в тебе Майкла — человека, похожего на Брэндона, который любит бегать по постелям, не задерживаясь в серьезных отношениях. А тут вдруг ты открываешь свои чувства, и он, естественно, сомневается, не играешь ли ты с ним. Поэтому повторяю: не торопись, дай ему понять, что ты настроен серьезно, без давления и принуждения. Позволь ему прийти к тебе самому, когда будет готов.
Николас, с его врожденной проницательностью, уже давно догадался, кто был тем самым, загадочным человеком, покорившим сердце его брата.
Однако он не хотел называть его имени вслух, чтобы не смущать Майкла, который сейчас переживал нечто совершенно новое и непривычное для себя. Николас лишь стремился мягко направить его в нужное русло.
Николас глубоко понимал Майкла, будто читал его открытую, но такую запутанную книгу души.
Майкл просто не умел показывать любовь, не ведал, как выразить нежность и привязанность. Точнее, он проявлял ее через грубость, колкость, сарказм — своеобразный защитный панцирь, выкованный из боли и ранних потерь.
Все это коренилось в глубокой травме: их мать слишком рано ушла из их жизни, оставив в их сердцах пустоту.
Майкл, будучи старшим, безмерно любил ее, постоянно бегая за ней, словно верный хвостик, жаждущий тепла и внимания. После ее смерти Майклу и Николасу пришлось взрослеть в одиночку, играть в жизни роли взрослых, так как их отец, что до смерти жены, что после, постоянно пропадал на работе, растворяясь в бесконечных делах, и крайне редко появлялся дома, оставляя сыновей наедине с их горем и неопределенностью.
Майклу пришлось принять на себя бремя ответственности за Николаса, став ему и братом, и отцом, и даже матерью.
Николас никогда не винил Майкла за его колкость, за его временами едкие замечания в свой адрес. Он понимал его, видел за этим грубым фасадом боль и страх, и сам в какой-то степени брал с Майкла пример, осознавая, что в этом суровом мире нужно иметь твердый, несгибаемый характер, чтобы выстоять.
Когда отец, спустя время, нашел себе другую женщину и женился на ней, это стало для обоих братьев ударом, словно новое лезвие вонзилось в еще не зажившую рану.
Нельзя сказать, что мачеха плохо к ним относилась — скорее, она была абсолютно нейтральной, не проявляла даже малейшей заботы или теплоты, но и не шпыняла их, не причиняла вреда. Она была как будто тень, присутствующая, но невидимая.
А спустя еще некоторое время отец начал активно учить Майкла ведению бизнеса, пытаясь вовлечь его в свою империю, на что Майкл открыто его послал, отказавшись наотрез. Вся эта непосильная нагрузка легла на плечи Николаса. Майкл хотел поговорить с отцом по этому поводу, вступиться за брата, но Николас остановил его, боясь еще большего конфликта. И Майкл, казалось, еще сильнее отстранился от отца и семьи в целом, но в тайне, незаметно для всех, продолжал помогать Николасу, за что тот был ему безмерно благодарен.
Майкл сам не заметил, как начал, пусть и отрицая это, перенимать некоторые черты поведения отца, ведь, несмотря ни на что, он был его сыном, его плотью и кровью.
Николас же был чем-то средним, золотой серединой между матерью и отцом, унаследовав понемногу от каждого. Но все же, со временем, отношения между всеми членами семьи стали более-менее нормальными, точнее, нейтральными, лишенными как прежней боли, так и искренней теплоты.
Николас тепло приобнял Майкла за плечо, безмолвно выражая свою поддержку и понимание.
Они еще немного посидели в гулкой атмосфере клуба, позволяя последним отголоскам музыки и разговоров раствориться в воздухе, а затем, наконец, покинули шумное заведение, шагнув в прохладу ночной улицы, унося с собой не только остатки алкоголя, но и сложный груз их общего прошлого.
***
На следующее утро Джаспер проснулся не от звонка будильника и не от лучей солнца, пробивающихся сквозь шторы, а от острого, ощутимого взгляда, что, казалось, прожигал его насквозь.
Он предпочел полежать еще немного, притворившись спящим, с закрытыми глазами, наслаждаясь остатками утренней дремоты.
Джаспер безошибочно знал, кому принадлежит этот взгляд, и про себя, сквозь сонную пелену, проматерился, отмечая, что уже во второй раз Хантер своим незримым присутствием будит его раньше положенного.
— «Ему что, никогда не надоедает смотреть на меня?»
Нервно усмехнулся Джаспер про себя, и эта внутренняя усмешка отразилась на его лице, заставив уголки губ едва заметно приподняться.
— Мне никогда не надоест на Вас смотреть.
Раздался в тишине комнаты бархатный, низкий голос Хантера. Он был так близко, что Джасперу показалось, будто слова прошептали прямо ему в ухо.
По спине Джаспера пробежал уже знакомый холодок, и его тело на мгновение застыло.
— «Он что, мысли умеет читать?!»
В панике воскликнул Джаспер про себя, и в ответ услышал тихую, игривую усмешку Хантера.
Джаспер окончательно проснулся, стряхнув остатки сна.
Он резко поднялся, принимая сидячее положение на кровати, и уставился на хитрое лицо Хантера, который, как ни в чем не бывало, невинно улыбался, словно только что не творил ничего такого, что могло бы вывести из равновесия.
— Ты уже второй раз меня разбудил раньше времени.
Произнес Джаспер, и в его голосе сквозило явное, хоть и не слишком злое, недовольство.
— Прошу прощения.
Ответил Хантер, его глаза по-прежнему сияли неподдельной искренностью.
— Я этого не хотел. Просто Вы слишком милый, когда спите. А я смотрю только на то, что мне действительно нравится.
Джаспер молча уставился на Хантера.
Услышав последние слова, все его тщательно выстраиваемое показное недовольство, все острые шутки, которые он уже готовил, словно бы замерли на языке и застряли где-то в горле.
Он несколько раз прокрутил про себя слова Хантера, пытаясь убедиться, что правильно все услышал и верно понял.
Но Хантер даже не пытался скрыть что-либо, не делал вид, что оговорился.
Он произнес это прямо, открыто, без тени смущения. И Джаспер вдруг осознал, как давно он не слышал этих слов, этих простых, но таких значимых комплиментов. Сердце в груди на мгновение замерло, а затем забилось сильнее, наполняя его неведомым доселе теплом.
Воспользовавшись секундным замешательством Джаспера, его ошеломленным молчанием после столь откровенных слов, Хантер бесшумно подполз ближе. Его движение было плавным, почти невесомым.
Он наклонился и оставил короткий, невесомый, но до удивления нежный поцелуй прямо на кончике носа Джаспера. От этого неожиданного прикосновения
Джаспер резко отшатнулся, его глаза, широко распахнутые, встретились с озорным, но таким искренним взглядом Хантера.
— На самом деле...
Начал Хантер, и в его голосе прозвучали нотки чего-то, что Джаспер еще не мог разгадать.
Он приблизился к самому уху Джаспера, и тот отчетливо почувствовал учащенное биение своего сердца, выдававшее его волнение.
— Осталось всего двадцать минут до начала занятий. Ваш будильник звонил четыре раза, но Вы, кажется, совершенно ничего не слышали.
— Что?!
Зрачки Джаспера мгновенно расширились, а лицо исказилось от внезапного осознания.
— «Неужели я настолько вчера вымотался, что даже будильник не слышал?»
С досадой подумал он.
— «Это все из-за него!»
Все еще бормоча проклятия себе под нос, Джаспер стремительно вскочил с кровати, схватил ближайшую одежду, предназначенную для университета, и помчался в душ, оставив Хантера в некотором недоумении.
Быстро приняв душ, он, почти на бегу, наполнил термокружку свежим кофе, схватил свою сумку и помчался обуваться.
Джаспер терпеть не мог опаздывать, даже если идти куда-либо не было никакого желания.
— Хорошего дня, Джаспер.
Проговорил Хантер, едва сдерживая смех, наблюдая за тем, как Джаспер, спеша, несколько раз спотыкается, пытаясь натянуть кроссовки, и каждый раз бормочет ругательства.
Джаспер бросил на Хантера недовольный, испепеляющий взгляд, в котором читалось желание прямо сейчас придушить его, и мгновенно скрылся за дверью, оставив за собой лишь легкий шлейф утренней спешки.
Хантер улыбнулся.
Его улыбка была полна нежности и какого-то затаенного триумфа.
Он направился на кухню, открыл окно, и, приняв облик грациозного кота, легко выпрыгнул наружу, исчезая в утреннем воздухе...