Навстречу к тебе

Виктория вошла в комнату, тихо толкнув дверь локтем. Солнечный свет мягко ложился на покрывало, создавая золотистые узоры, а воздух пах привычной смесью свежесваренного кофе и едва уловимых лекарственных ноток. В руках у нее — деревянный поднос: на нём дымился ароматный чай, лежал лёгкий завтрак из свежих фруктов и йогурта, и, конечно, тот самый лимонный пирог, который Тео обожал, и который теперь стал символом её заботы.

— Доброе утро, чемпион, — сказала она, ставя поднос на прикроватную тумбочку, её голос был мягким, но в нём слышалась лёгкая, дразнящая интонация.

— Доброе? — Тео хрипло усмехнулся, его глаза были ещё заспанными, но уже излучали привычное озорство. — Учитывая, что я даже встать не могу после того, как с больницы почти пешком дошел, лишь бы к тебе прийти, спорный вопрос. Скорее, застрял в адском круге скуки.

Девушка подняла бровь, скрестив руки на груди, изображая строгость.

— О, началось. Моретти в роли страдающего героя. Может, тебе ещё аплодисментов добавить? Громкие фанфары и марш?

— Или поцелуй, — ухмыльнулся он, его взгляд задержался на её губах. — Это точно ускоряет выздоровление. Врачи недооценивают этот метод.

Виктория вздохнула, но уголки губ дрогнули, выдавая её улыбку.

— Мечтай. И ешь. Мне ещё работать над твоим аппетитом.

Она помогла ему приподняться, подложила подушки под спину, чтобы ему было удобнее, и подала чашку с тёплым чаем. Он пил, не отводя от неё взгляда, его глаза изучали каждую чёрточку её лица. И в этой тишине, наполненной шорохом простыней и едва слышным стуком ложки о чашку, было столько привычного тепла, столько невысказанного понимания, будто они давно уже были семьёй, знающей друг о друге всё.

— Знаешь, — начал Теодор тихо, поставив чашку на поднос, и его голос вдруг стал серьёзным, — насчёт того дня... Тогда, на трассе.

Виктория замерла, опуская ложку на тарелку, её сердце ёкнуло. Она вспомнила сцену у его машины, странную девушку, её слова.

Он продолжил, его взгляд был прямым и честным:

— Та девушка... она не лгала. Мы действительно были помолвлены когда-то. По решению отцов, когда я был ещё совсем мальчишкой. Часть какого-то старого, дурацкого договора между семьями.

Она вздохнула, закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это было ожидаемо, но всё равно больно.

— Но я ей сразу сказал, что люблю другую, — Тео говорил мягко, почти шёпотом, его пальцы нежно поглаживали её руку. — Что уже поздно возвращаться к тому, чего не было. Что я никогда не чувствовал к ней ничего, кроме детской симпатии. Она приехала не устраивать сцену — просто попрощаться. Ей тоже надоело играть в эти игры. Но тогда... она тоже сорвалась. Просто, я ей действительно был дорог. 

Виктория молчала, переваривая услышанное. Всё встало на свои места. Только тихо, с какой-то детской усталостью и огромным облегчением, она опустила голову ему на грудь, вдыхая его запах.

— Прости, — прошептала она, её голос был чуть приглушён. — Я тогда не думала, я просто... увидела и сгорела. В голову что-то ударила.

Теодор улыбнулся, его рука нежно провела по её волосам, массируя кожу головы. — Моя ласточка и должна быть такой. Искренней, живой. 

Он поцеловал её макушку, потом висок, задерживаясь, чувствуя тепло её кожи.

— Только в следующий раз, пожалуйста, не сжигай себя дотла, ладно? Не до конца.

Виктория хмыкнула, поднимая голову и глядя ему в глаза, полные следов от слёз.

— Без гарантий. Я же Кавальери, помнишь?

— Умница моя, — прошептал он, целуя снова, теперь в уголок губ, легко и нежно. — И твой заезд... он был великолепен. Я бы умер от зависти, если бы сам не лежал тут. Ты была невероятной, малышка.

Девушка вздрогнула, и вдруг тихо расплакалась — от облегчения, от его слов, от счастья, от всего сразу, что так долго копилось внутри.

Теодор прижал её ближе к себе, осторожно обнимая здоровой рукой, чувствуя, как дрожит её дыхание, как слёзы мочат его пижаму.

— Всё хорошо, ласточка. Я с тобой. Всегда.

Следующие дни текли удивительно спокойно, словно они оказались в каком-то оазисе времени, защищённом от мира снаружи. Днём она работала над последними страницами романа — сидя у окна, укутавшись в плед, с чашкой чая и вечно сбившимися волосами. Тео иногда дремал рядом, иногда просто наблюдал за ней, его взгляд был полон нежности, как будто боялся моргнуть и потерять этот кадр, этот момент их тихого счастья.

Иногда она приносила ему ноутбук, когда ему становилось скучно.

— Почитай, — говорила, улыбаясь. — Скажи, не слишком ли слащаво? Или слишком много драмы?

Он читал. Внимательно, медленно, его брови чуть хмурились от сосредоточенности. И не мог оторваться, погружаясь в её мир.

— Ты же знаешь, — бормотал он, не отрывая взгляда от экрана, его голос был чуть приглушён. — Я не любитель книг. Для меня они всегда были слишком медленными. Но твоё читается, как дыхание. Я проживаю каждую секунду.

— Перестань, — засмеялась она, чуть краснея, покачав головой. — У тебя глаза заболят, если будешь так таращиться.

— Пусть болят, — ответил он просто, поворачиваясь к ней, и в его глазах светилась такая любовь, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу дочитать до конца.

Виктория улыбнулась, и вернулась к письму, чувствуя его взгляд на себе.

Однажды вечером, когда за окном уже темнело, и дождь сменился лёгкой изморосью, он вдруг сказал, его голос был ровным, но в нём чувствовалась решимость:

— Наш договор в силе?

Она подняла глаза, не сразу поняв, о чём он.

— Какой ещё договор? У нас их было столько...

Теодор улыбнулся, его улыбка была той самой, хищной и уверенной, но теперь с нотками мягкости.

— Тот, где ты пообещала выйти за меня, если я выиграю финал.

Виктория посмотрела на него, долго, серьёзно, её сердце забилось чаще. Потом подошла ближе, села на край кровати, наклонившись к нему.

— Не если, — тихо поправила она, её голос был полон нежности и непоколебимой веры. — Когда.

И, наклонившись, поцеловала его — мягко, но с обещанием, которое звучало в этом поцелуе сильнее любых слов. Обещанием будущего, которое они создадут вместе.

Парень коснулся её щеки, его большой палец нежно погладил кожу, глядя прямо в глаза, полные огня.

— Тогда я поеду навстречу к тебе.

Виктория рассмеялась, всё ещё держа его за руку, её смех был звонким, счастливым.

— Только попробуй не доехать. Я тебя из-под земли достану.

В этот вечер они вновь уснули рядом — не от усталости, не от боли, а от глубокого, всеобъемлющего покоя, который наконец-то пришёл в их измученные души.

Двое, прошедшие через страх, гордость и огненные трассы.

Она — с последней главой почти готовой, с новой страницей своей жизни.

Он — с последним заездом впереди, с новой целью.

И где-то глубоко внутри оба уже знали: их финал — будет не на трассе.

Он будет в сердце. В их общем, бьющемся в унисон сердце.

...

Стадион дрожал. Не просто гудел — он вибрировал до самых оснований от гулкого, утробного рёва моторов, от хлопанья флагов, трепещущих на ветру, от неистового, нарастающего крика сотен тысяч болельщиков. Это был финальный заезд сезона, апогей борьбы, и все знали: если Тео Моретти победит сегодня, это будет не просто очередная, пусть и невероятная, победа. Это будет его история, завершённая так, как он сам, вопреки всем предсказаниям и клятвам, выбрал.

На трибунах, прямо напротив стартовой линии, стояла Виктория. Ветер хлестал её волосы, впутывая их в лицо, пальцы дрожали от напряжения, спрятанные в кулаки, но на губах играла улыбка — слабая, но абсолютно искренняя. Рядом с ней стоял Вильям, его взгляд был сосредоточен, но на губах тоже таилась предвкушающая улыбка. Симоне, Марко, Лукас, которые отгоняли свое — вся команда, словно единый организм, застыла в ожидании. Все знали, что этот заезд для Тео был особенным — не за кубок, не за титул, не за деньги. Он ехал ради неё. Ради их будущего.

Старт.

Тяжёлое, нарастающее гудение моторов.

Три... два... один — оглушительный рывок.

Машины взревели, и сорвались с линии, разбрасывая дым и жжёную резину, оставляя за собой лишь горячее марево.

Тео чувствовал, как сердце бьётся в унисон с двигателем, каждый его удар отдаётся эхом в теле машины. Каждый поворот — как дыхание, каждый метр трассы — как продолжение его собственной воли. Он не гнался за скоростью, не стремился просто обогнать. Он ехал, будто к ней, к своей Виктории, к тому обещанию, что ждало его на финише. Он видел перед собой не только асфальт, но и её глаза, её улыбку.

Её голос звучал в голове, отгоняя лишние мысли: «не торопись, помни траекторию». Он слышал её смех, когда впервые посадил её за руль, почувствовав, как её руки дрожат на руле. Он видел её глаза, когда она, в шутку, но с серьёзностью, сказала: «Когда ты выиграешь — я выйду за тебя».

Он ехал — навстречу этому «когда».

На трибунах все замерли, огромная толпа застыла, дыхание затаилось. Три круга до конца. На гигантских экранах, зависших над стадионом, — прямое, напряжённое соперничество двух лучших гонщиков сезона. Тео шёл вторым, его машина сливалась с дорогой, преследуя лидера.

— Теодор Моретти идёт вторым, — произнёс комментатор, его голос дрожал от возбуждения.

И он дождался.

На предпоследнем повороте, на краю дозволенного, скользнув внутрь траектории, он обошёл соперника на миллиметр, на самую ничтожную долю секунды, словно по нотам, по невидимой, заранее рассчитанной траектории. Двигатель выл, разрывая воздух, в ушах звенело от перегрузки — но в его сердце было только одно имя.

Виктория.

Финишная прямая.

Толпа поднялась как один человек, не в силах усидеть. Крики, флаги, ослепительные огни прожекторов.

Теодор первым, словно выстрел, пересёк линию.

Финиш. Победа. Финал. Его финал.

Но он не остановился сразу — машина плавно замедлила ход, будто не желая отпускать его, и направилась к самому краю трассы, к тому месту, где за барьером, освещённая прожекторами, стояла она. Та самая — в белом плаще, с глазами, полными света, слёз и невыносимого счастья.

Он остановился прямо перед ней, мотор мягко заглох. Медленно открыл дверь, тяжело вздохнул, поднял шлем. Ветер разметал его волосы, щека была в пыли и поту, но улыбка — та, которую она знала, которую любила до безумия, — сияла.

И вдруг над трибунами, над головами тысяч людей, вспыхнул огромный экран. На чёрном фоне, мерцая, появились белые слова, яркие, как новое начало:

«Моя ласточка, выходи за меня.»

Толпа взорвалась. Гул, аплодисменты, оглушительный свист, радостные крики слились в единый, победный хор. Сотни камер, вспышки, море флагов, рев стадиона — но она слышала только стук собственного сердца, отдающийся в ушах, заглушающий весь этот мир.

Слёзы мгновенно застлали глаза, размывая контуры его лица. Она шагнула вперёд, не веря, не дыша, её тело словно перестало подчиняться.

— Да... — выдохнула Виктория, улыбаясь сквозь слёзы, которые текли по щекам, смешиваясь с дождем. — Да, Тео. Да!

Он медленно снял перчатку с здоровой руки, достал из кармана комбинезона маленькую коробочку, которую бережно хранил. Внутри — простое серебряное кольцо, без вычурности, без лишнего блеска. Но в нём было всё: их история, их страхи, их путь, их любовь.

Теодор взял её дрожащую руку, его пальцы были тёплыми, сильными.

— Обещала ведь, — сказал он, тихо, почти шутливо, но в его глазах стояли слезы. — «Когда выиграешь — выйду».

Виктория кивнула, губы дрожали от улыбки, а слёзы текли ручьём.

— И я держу слово. Всегда.

Он нежно надел кольцо на её палец, а она потянулась к нему, сняла с него шлем полностью, отбросив в сторону, и поцеловала — прямо под светом прожекторов, под гулом толпы, под взглядами миллионов. Это был поцелуй, который обещал целую жизнь.

Мир будто взорвался вокруг них — фейерверки расцвели в небе над стадионом, хлопки шампанского заглушили последние крики, рев голосов возносился к небесам.

На трибунах все прыгали и обнимались. Команда смеялась, Марко и Симоне радостно махали руками, Лукас держал над головой флаг команды, а Вильям, стоя чуть поодаль, сдерживал улыбку, качая головой:

— Упрямцы.

Тео обнял Викторию за талию, прижал к себе так крепко, что она почувствовала каждый удар его сердца, и, несмотря на шум и огни, прошептал ей на ухо:

— Вот и моя победа. Моя единственная.

Девушка подняла взгляд, коснулась его щеки, чувствуя его кожу под своими пальцами.

— Нет, — сказала тихо, но твёрдо, её голос был полон любви. — Наша. Будешь спорить, брошу еще один вызов и будем гонять по этой трассе с утра до вечера.

Он улыбнулся, и в этот миг весь мир будто остановился, замер, чтобы дать им этот момент — оставив только их двоих, стоящих у финиша, среди света, шума, радости, которая была только их.

Виктория — с кольцом на пальце.

Теодор — с сердцем, в котором была одна-единственная ласточка.

И финал стал началом.