Глава 34
Холодный, резкий воздух резал кожу, проникая под одежду, когда она вышла из боксов. На ней был шлем, почти полностью скрывающий лицо, оставляя видимыми только глаза, в которых сейчас горел непривычный, дикий огонь. И куртка Тео — та самая, немного великая, но обволакивающая, с его запахом: бензина, свежего ветра, и чего-то его личного, тёплого, что всегда успокаивало. Сердце билось в висках так громко, что она едва различала оглушительный шум других машин, прогревающих моторы.
Асфальт под ногами дрожал — как будто сама трасса чувствовала, что на неё вышла та, кто вернулся из прошлого, чтобы бросить вызов судьбе.
Виктория Кавальери.
Когда-то её имя звучало громко в этих кругах, её считали одной из самых талантливых молодых гонщиц. Пока судьба не решила иначе, вырвав руль из её рук и бросив в другую жизнь.
Она подошла к машине — его машине. Капсула из металла, скорости и памяти. Она казалась живым существом, дышала, ожидая прикосновений.
Виктория провела пальцами по гладкому, холодному рулю, чувствуя каждый его изгиб, его старую знакомую мощь.
— Ну что, красавица, — тихо сказала она, словно это было о ней самой, о её давно забытой части. — Поехали домой. Пора вернуться.
Механики мельком глянули, их глаза пробежали по фигуре в шлеме, по номеру на машине — не заподозрили. Виктория быстро и ловко исчезла внутри, слившись с сиденьем, с панелью. Шлем, манера держаться — всё сходилось с привычным образом Теодора. Никто не понял подмены.
Гул старта нарастал, вибрируя в каждой клеточке тела. Секундомер на табло отсчитывал последние мгновения до рывка, до той точки невозврата, за которой начинается настоящая гонка.
Три.
Два.
Один.
Газ.
Машина взвыла, будто ожила, диким, хищным рёвом, и сорвалась с места, вжимая Викторию в сиденье с такой силой, что дух перехватило.
На секунду — чистый, парализующий страх. Она забыла, как это. Как асфальт стремительно несется навстречу, стирая горизонт, как тело становится частью металла, а разум — единственной дорогой, единственным проводником. Ноги свело, пальцы на руле онемели от напряжения. Мир за стеклом шлема начал плеваться вспышками света и размытыми цветами.
Но вдруг в голове прозвучал его голос. Тёплый, уверенный, спокойный, будто Тео сидел рядом, шепча ей прямо в ухо.
— Слушай мой голос, Тори. Не бойся. Просто представь, что ты можешь. Что ты снова умеешь. Что ты снова свободна.
Она стиснула руль, её ногти едва не прорвали перчатки. И газ. Давление на педаль, слияние с машиной, которое было для неё роднее всего на свете.
Машина пошла в поворот, как послушная кошка, зарычала, резанула по дуге с невероятной точностью. Её дыхание стало ровнее, паника отступила. Слёзы выступили от ветра, хлещущего в прорези шлема — или от того, что она вспомнила, как сильно скучала по этому чувству. Чувству абсолютного контроля, полного единения.
Скорость.
Свобода.
Жизнь.
— Виктория, — донёсся через наушник голос отца, искажённый помехами, но полный ужаса и ярости. — Что ты творишь... стой! Немедленно сойди с трассы!
Но она не слышала. Точнее, слышала — но сквозь шум крови в ушах, сквозь нарастающий рев мотора, сквозь память, которая оживала в каждой клетке её тела. Она была здесь, на трассе, где и должна быть.
Только один голос жил в голове, набатом отбивая ритм её сердца — голос Тео, шепчущий когда-то ночью, после одной из их жарких тренировок:
— Ты ведь будущая Моретти. Ты моя победа.
Она нажала на газ. Вперёд.
Обгон. Один. Второй. Она чувствовала трассу каждой клеткой тела, каждая вибрация отдавалась в ней самой. Даже если страх возвращался ледяным прикосновением, руки двигались сами, словно знали, что делать, вспоминая каждую траекторию, каждый маневр.
На последнем круге её начало трясти — онемение вернулось, более сильное, чем прежде. Ноги — будто чужие, не слушались. Она чувствовала, как силы оставляют её, как тело сопротивляется. Но тогда она вспомнила, как Тео, сидя рядом, когда-то держал её ладонь и шептал, его голос был якорем:
— Просто доверься дороге. Она тебя вытащит. Она ведёт тебя домой.
И Виктория доверилась. Не своим силам, не своим навыкам, а самой дороге, её течению.
Газ.
Поворот.
Финиш.
Оглушительный гул толпы прорезал воздух, сотрясая весь мир. Она доехала первой. Победа.
Когда всё закончилось, Виктория выехала в тень боксов, пока прожектора ослепляли трассу, направленные на празднующих победу. Сняла шлем — дыхание вырывалось рваными, частыми рывками, волосы прилипли к вискам, мокрые от пота. Сердце билось в груди, как сумасшедшее, готовое вырваться наружу. Она стояла, прислонившись к холодному корпусу машины, осознавая — она сделала это.
Но шагнула в темноту — чтобы её не заметили. Чтобы эта победа была его. Только не сейчас. Нельзя, чтобы правда вышла наружу.
И вдруг — чьи-то руки. Сильные, до боли знакомые, обхватили её.
Её отец.
Он не сказал ни слова, просто прижал к себе так крепко, что воздух вышел из груди, а лёгкие наполнились его запахом — родным, надёжным. Его пальцы дрожали, впиваясь в её плечи.
— Ты совсем... с ума сошла, — прохрипел он, уткнувшись лицом в её волосы, его голос был полон отчаяния и облегчения одновременно. — Знала ведь, что я узнаю. Знала, что увижу тебя на трассе.
— Поздно было что-то менять, — шепнула она в ответ, голос дрожал от пережитого напряжения и подступающих слёз. — Мне нужно было закончить то, что я начала. За него.
Вильям отстранился, глядя в её глаза, которые всё ещё горели остаточным огнём гонки. В его взгляде — и гнев, и страх, и гордость, которую он не мог скрыть, несмотря на все свои клятвы.
— Ты такая же, как он... — выдохнул он, и в его словах прозвучала горькая, старая боль.
— Кто? — не поняла она, мозг ещё не до конца вернулся из мира скорости.
— Теодор, — Отец горько усмехнулся. — И как его мать. Хоть бы кто из вас научился беречь себя.
Виктория не ответила. Просто расплакалась, уткнувшись лбом в его грудь, впервые за долгое время чувствуя себя ребёнком, а не женщиной, писателем или героиней чужих историй.
Он гладил её по волосам, шепча едва слышно, его голос был груб, но полон нежности:
— Пусть он не узнает, Виктория. Не сейчас. Не после всего.
Она кивнула.
Но в глубине души знала — он узнает.
Потому что такие вещи не спрячешь.
Потому что её трасса всегда тянула за собой его след, как магнит. Она была его эхом, его отражением.
И когда ветер донёс отдалённый рёв машин, продолжающих гонку, она закрыла глаза и подумала, что, может быть, в этой скорости, в этом чистом, неразбавленном адреналине, она наконец-то почувствовала себя живой. По-настоящему. И готова была за это заплатить любую цену.
...
Коттедж встретил Викторию полумраком, густой тенью на стенах и знакомым, тёплым запахом свежесваренного кофе, который, казалось, пытался прогнать холод и напряжение. За окнами уже совсем потемнело — с трассы давно стянули свет, оставляя её во власти ночи, и дождь только начинал моросить, стуча по крыше, создавая уютное, но в то же время меланхоличное акустическое сопровождение. Она остановилась на пороге веранды, вдыхая этот воздух, пахнущий домом, потом усталостью, потом чем-то ещё — теплом, которое она так боялась разрушить.
На веранде горела одна лампа, отбрасывая мягкий, золотистый свет на знакомые лица. Все ребята были уже там — Лукас, Марко, Симоне. Разговаривали громко, их голоса были полны облегчения и нескрываемого возбуждения, но, когда увидели её, встали, будто по команде, их смех затих.
— Ну всё, — протянул Марко, первым подходя ближе, его глаза блестели смесью тревоги и восхищения. — Тебе, Виктория Кавальери, конец. Тебе просто крышка.
Она приподняла бровь, устало усмехнувшись. Вытащила сигарету из пачки, закурила прямо у входа, затянулась глубоко, позволяя горькому дыму обжечь лёгкие, и спросила:
— Почему это, интересно? Я же выиграла.
Лукас покачал головой, его губы дрогнули в усмешке. — Потому что ты сумасшедшая. Ты абсолютно отбитая. Потому что ты, мать его, вышла на трассу, где должна была быть не ты.
— И потому что ты выиграла, — добавил Симоне, обнимая её за плечи, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Чёрт, Вик, мы все чуть не поседели от волнения.
Они смеялись, притягивали её к себе, их руки были сильными и тёплыми. А она, хоть и пыталась делать вид, что всё в порядке, что она сильна, всё равно дрожала. От выброса адреналина, который ещё бурлил в крови, от невыносимой усталости, от осознания, что могла не вернуться. Что могла оборвать всё.
— Ладно, ладно, — выдохнула она, отмахиваясь от их объятий, туша сигарету об перила, оставив на них горящий след. — Я жива, цела. Так что не начинайте... Почему сразу убивать-то? За что?
И тут, сквозь доносящийся стук дождя и замирающий гул голосов, за её спиной раздался голос. Тот самый, от которого мгновенно стянуло грудь, а весь мир вокруг остановился.
— Потому.
Виктория резко обернулась.
В дверях стоял Тео. Бледный, как призрак, с перебинтованной рукой, которая неестественно покоилась на груди, чуть прихрамывая. В его глазах — ни гнева, ни злости, как она ожидала. А то самое, что было страшнее всего — чистый, неразбавленный страх, такой же, какой она видела в глазах отца.
Комната замерла. Ребята, уловив напряжение, мгновенно переглянулись, их лица стали серьёзными.
— Мы... э... пойдем, — пробормотал Симоне, его взгляд скользнул от Тео к Виктории. Он первым скользнул мимо, его примеру последовали остальные, оставляя их вдвоём в напряжённой тишине.
— Какого, — начала она, едва сдерживаясь, её голос дрожал от смеси облегчения и ярости, — Хера ты вообще здесь?! Тебе нельзя было вставать!
— Какого, — рявкнул он в ответ, делая шаг вперёд, его глаза горели, и злостью, и болью. — Хера ты выехала на трассу?! Под моим номером?!
Голос Тео был хриплый, сорванный, но в нём звенело что-то большее, чем злость. Он почти кричал от страха, который всё ещё стоял у него в горле. Его правая рука, несмотря на бинты, непроизвольно сжалась в кулак.
— Тебе нельзя было вставать даже с кровати! — она ткнула в него пальцем, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Тебе лежать нужно, Моретти! Лежать!
— А тебе нельзя было рисковать жизнью! — он резко, хромая, подошёл ближе, сокращая между ними расстояние. Его дыхание было прерывистым. — Ты хоть понимаешь, что могла умереть?! А вдруг у тебя бы снова ноги онемели? Ты думаешь своей головой хоть иногда?! Или только своими глупыми эмоциями?!
— И что?! — выкрикнула она, не выдержав, чувствуя, как старые обиды прорываются наружу. — Это моя жизнь, ты не имеешь права мне указывать! Ты мне не муж!
— А ты должна была хотя бы меня выслушать! — его голос сорвался на крик, он уже не сдерживался, его лицо исказилось от боли. — Прежде чем бежать, прежде чем ставить эти идиотские условия, прежде чем ставить на карту всё, что у нас есть! Что у нас было! И про мужа, это не надолго.
— Да что ты вообще понимаешь?! — Виктория шагнула к нему, её глаза горели огнём, но это был огонь отчаяния. — Это говорит человек, который сам врезался на скорости двести, чтобы доказать, что не боится! Который рискует жизнью каждый, мать его, день!
Теодор сжал кулаки, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Лицо было напряжено.
— Ты могла сдохнуть. Зачем, Кавальери? Зачем ты поехала? Что ты хотела доказать?
Виктория подняла глаза — злые, блестящие от невыплаканных слёз, но упрямые, непоколебимые.
— Потому что не могла иначе! — выкрикнула она, и это была чистая, неприкрытая правда. — Потому что я люблю эту трассу, эту команду, эту... — она запнулась, голос дрогнул, потом уже тише, с дрожью, — Семью.
Он сжал челюсть, глаза потемнели, словно в них полыхнуло адское пламя. Его тело дрожало.
И сорвался.
— А я, чёрт возьми, люблю тебя, дуру! Люблю тебя так сильно, что готов сойти с ума!
Слова ударили по ней сильнее, чем любой крик, чем любая пощёчина. Воздух в комнате словно разрядился, став вязким и тяжёлым.
Она подняла взгляд, и, крикнув резко в ответ, сквозь наворачивающиеся слёзы, дала волю своим собственным чувствам.
— Я тебя тоже люблю, ублюдка!
Он сделал шаг. Один. Резкий, быстрый, несмотря на боль.
Она — не успела отступить.
Тео просто поцеловал её.
Без предупреждения, без разрешения, без лишних слов. С болью, с яростью, с отчаянием — так, будто этот поцелуй был последним якорем в мире, где всё рушится, где они оба висели над пропастью. Его губы были жадными, отчаянными, полными голода.
Виктория замерла на мгновение, шокированная, но потом, ощутив вкус его дыхания, его тепло, его дрожь, его отчаянную потребность — обмякла, позволяя себе утонуть в нём, сдаться. Её пальцы сжались на его куртке, мёртвой хваткой. Его здоровая рука, несмотря на бинты на другой, нашла её затылок, притягивая ещё ближе.
Он целовал её жадно, будто хотел убедиться, что она действительно здесь, жива, реальна, что это не очередной кошмар. Она отвечала с такой же силой, с такой же страстью, как будто хотела доказать, что всё это — не сон, что она принадлежит ему.
Когда он наконец отстранился, оба дышали тяжело, их тела дрожали. Губы горели. В глазах — ни злости, ни страха. Только любовь. Та, что пугает своей мощью и исцеляет одновременно.
— Больше... — прошептал Теодор, глядя ей прямо в глаза, его голос был низким, полным нежности и невысказанного предупреждения, — больше не смей так делать. Никогда.
Виктория едва слышно улыбнулась сквозь слёзы, её глаза всё ещё блестели от эмоций:
— Тогда не смей больше попадать в аварии.