Навстречу к тебе

Пахло больницей — стерильностью, едкими антисептиками и чем-то металлическим, от чего Виктории хотелось выть, рвать на себе волосы, чтобы заглушить этот удушающий запах чужой боли. Она сидела у кровати Тео, держала его за руку, пальцами касаясь холодной, непривычно безжизненной кожи, будто могла передать ему тепло своего тела, свою силу, хоть крошечный глоток своего дыхания. Она тихо плакала, чувствуя, как в груди что-то нестерпимо, физически болит, будто там образовалась сквозная рана.

Монитор рядом размеренно мигал зелёным светом, отсчитывая удары его сердца. Ровные, сильные, уверенные. Живой, — твердил себе её разум, цепляясь за эту мысль как за спасательный круг. Но не просыпается. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, как у спящего ребёнка. И это пугало больше всего.

Она не помнила, как добежала до клиники. Всё было как в тумане. Кажется, её подвозил кто-то из механиков, лицо которого расплывалось в беспокойную кляксу. Кажется, она всю дорогу звонила, что-то кричала в трубку, не чувствуя собственного голоса, который давно сорвался. Теперь — тишина. Только он. Теодор. И этот ужасный, бесконечный, давящий покой.

Дверь открылась тихо, без скрипа. На пороге появился высокий мужчина с холодным, усталым взглядом, который сразу же скользнул к Тео, а затем на неё. Седина на висках, дорогой, безупречно сшитый костюм, а в глазах — та особая тревога, та боль, которую все отцы мира стараются спрятать за маской невозмутимости, но которая всегда прорывается наружу, когда страдает их ребёнок. Лоренцо Моретти.

Он остановился у двери, его взгляд упал на Вильяма Кавальери, который до этого стоял в тени, сливаясь со стеной.

— Кавальери, — глухо произнёс он, и в этом слове было столько горечи и старой, не до конца забытой боли.

Тот, опершись о стену, медленно выпрямился. Его лицо было бледным, но взгляд оставался твёрдым.

— Не думал, что снова встретимся вот так, Лоренцо. Не думал, что наши дети повторят нашу историю.

Мгновение — и воздух в палате стал тяжелее, наэлектризованным невысказанными воспоминаниями. Двое мужчин, когда-то близких, когда-то связанных дружбой, которая распалась, теперь стояли друг напротив друга с немым пониманием: жизнь опять, цинично и жестоко, свела их детей там, где боль была сильнее любой гордости, любого давнего спора. Где прошлое не отпускало, а лишь повторялось.

— Он похож на тебя, — тихо сказал Вильям, его взгляд задержался на Тео. — Упрямый, неукротимый.

— К несчастью, — ответил отец Тео, и в его голосе дрогнуло что-то почти человеческое, болезненное. — Упрямый. Любит не тех, кого должен. И гоняется, как будто нет завтра. Хотя... такое безрассудство у него от матери.

Виктория подняла глаза, полные слёз, не понимая до конца смысла этих слов, этих намёков на их общее, скрытое прошлое. Её голос был едва слышен.

— Он... он поправится?

Лоренцо посмотрел на неё — и впервые за всё это время его взгляд стал мягче, тревога в нём стала более явной.

— Врачи говорят, что да. Ушибы, сотрясение. Отлежится пару недель, и всё будет в порядке. Он дерзкий, вы это прекрасно знаете. Он выкарабкается.

Она сжала руку Тео сильнее, чувствуя, как его пальцы чуть подрагивают в её. Чуть дрожащим голосом ответила:

— Он выиграет финал. Он обещал.

Вильям тяжело выдохнул, его плечи поникли. — До финала — две гонки. Симоне и Марко с Лукасом вывезли сегодня, закончили. Мы победили. Сегодняшняя победа за нами. Однако, без него команда неполная. Мы не выйдем на трассу в предпоследнем заезде. Мы не можем рисковать.

— Значит, всё, — тихо сказал Лоренцо, его голос был полон обречённости и какого-то облегчения. — Сворачивайтесь. Иногда стоит уступить. Не всё можно выиграть.

Но Виктория покачала головой, её глаза были сухими, но горели решимостью. — Нет. Мы не свернёмся. Не сейчас.

Они оба, два сильных, опытных мужчины, устремили на неё взгляды. В их глазах читалось удивление, но в её взгляде горело что-то новое — не боль, не страх, не отчаяние. Это была чистая, необузданная решимость. Та, которой нельзя приказывать, которую нельзя сломить. Они ещё не понимали, что это не просто слова, не просто эмоциональный порыв. Это было обещание.

Позже, когда все ушли, оставив её наедине с Тео, Виктория сидела у кровати и шептала едва слышно, наклонившись к его лицу, чтобы он мог услышать её, даже в своём забытьи:

— Ты сказал, что я твоя победа. Ты сказал, что я сделала тебя сильнее. Тогда я выиграю за нас обоих. За тебя, слышишь? За то, чтобы твой путь не оборвался здесь. Только... не сердись, Тео, когда узнаешь.

Она наклонилась, поцеловала его пальцы — нежно, трепетно. И впервые за всё это время её губы изогнулись в подобии улыбки. Улыбки, полной отчаяния и невероятной решимости.

Ночь опустилась на город. В коттедже было пусто — гонщики, измотанные днём, спали, кто-то дежурил на базе. Виктория стояла у окна в своей комнате, в отражении стекла — её глаза, усталые, но твёрдые, полные огня.

На экране телефона — контакт: Эмилия Андрес.

Троюродная сестра. Человек, о котором лучше не говорить вслух, чтобы не навлечь беду. Слишком много власти, слишком много тайн. Слишком много связей в мире, где информация — это главное оружие. И именно она могла сделать невозможное.

Виктория набрала номер.

— Привет, Эми, — её голос был хриплым, но звучал решительно.

— Вик, — в трубке прозвучал мягкий, но опасно спокойный голос, который сразу же уловил напряжение. — Что стряслось? Ты никогда не звонишь просто так.

— Нужна помощь. — Виктория выдохнула. — Большая. Нужно, чтобы завтра все сети, все новостные ленты пестрели одной новостью: «Теодор Моретти в порядке. Он выходит на предпоследний заезд.»

— И зачем тебе это, малыш? — спросила Эмилия, в её голосе уже не было мягкости, только холодный, расчётливый интерес. — Не боишься, что люди узнают правду? Что тебя разоблачат?

— Пусть узнают после, — ответила Виктория твёрдо, стиснув зубы. — К тому моменту уже будет поздно что-либо менять.

— Вик, ты ведь... ты не собираешься... — Голос Эмилии прервался, словно она только что догадалась о страшной правде.

— Да, — Виктория подняла голову, глядя в ночь. — Я выйду под его номером. На предпоследний заезд.

На секунду повисла оглушительная тишина. Можно было услышать, как воздух дрожит между ними.

Потом в голосе Эмилии мелькнуло нечто, похожее на искреннее, неподдельное уважение, смешанное с шоком:

— Ты безумная. Настоящая Кавальери.

— Просто люблю, — тихо сказала Виктория, и это было единственной правдой, что осталась у неё.

— Сделаю, — ответила Эмилия, и её голос вновь стал холодным и профессиональным. — Через час всё будет готово. Считай, что мир уже готов к его "возвращению". Только одно: не дай никому себя остановить. Даже ему.

— Не дам, — пообещала Виктория.

Когда звонок закончился, Виктория стояла у окна, глядя на дорогу, теряющуюся в темноте. Свет фонарей плавно отражался в стекле, и ей вдруг показалось, что где-то там, за городом, Тео снова едет по трассе — уверенно, смело, как всегда, несясь навстречу ветру и своей судьбе.

Она тихо шепнула, будто он мог услышать её сквозь стены и расстояния:

— Завтра я за тебя, Тео. За нас. За всё, что ты мне подарил.

Девушка знала, что делает глупость. Знала, что это безумно опасно, что на кону стоит не только её репутация, но и жизнь. Но впервые за долгое время, глядя в это собственное отражение в ночном окне, она не боялась. Страх ушёл, вытесненный любовью и решимостью.

Потому что страх — это не просто холод. Он — паралич. Это та вязкая, оглушающая тишина, которая поглотит все звуки жизни, если ты не осмелишься поехать навстречу ветру, разорвавшему её на части. Это эхо того, что могло бы быть, но так и не стало из-за бездействия. Он — тюрьма без стен, в которой прошлое диктует будущее.

А Виктория Кавальери, несмотря на все свои раны, сомнения и призраков прошлого, была рождена для движения. Её душа, её перо, её сердце всегда выбирали дорогу — не утоптанную, не безопасную, а ту, что вела сквозь бури и сквозь огонь, туда, где ждала её собственная, выстраданная история. И сейчас, когда мир вокруг неё рушился в грохоте и пламени, она знала, что должна бежать. Бежать не от страха, а навстречу ему, чтобы спасти то, что ещё можно было спасти. Её дорога только начиналась.

...

Ему снилась жара — сухая, пульсирующая, с запахом горячего асфальта и бензина, которые навсегда въелись в его память. Мир вокруг был огромным, слишком громким, слишком ослепительным для маленького мальчика, прячущегося за надёжной рукой отца. Оглушительный рёв моторов, крики возбуждённой толпы, мелькание ярких рекламных щитов – всё это давило, но и притягивало с необъяснимой силой.

— Смотри, Тео, — сказал отец тогда, его голос был полон гордости и нежности. — Вон мама. Видишь? Она самая быстрая.

На трассе блеснула серебристая машина — стремительная, как молния, едва касаясь асфальта. Она мчалась по прямой, ловко, почти грациозно входя в поворот, и солнце отражалось в её корпусе, как в миллионах осколков разбитого зеркала. Он знал — мама улыбается. Он чувствовал это, даже не видя её лица за шлемом. Она всегда улыбалась, когда садилась за руль, её глаза горели особым, диким огнём. А блондинистые волосы всегда заплетала в косу.

Толпа гудела, сливаясь в единый, нарастающий рокот. Мальчик махал маленькой рукой, не понимая, что делает это в последний раз. Что этот образ, этот звук станут его проклятием и благословением.

Потом — ослепительная вспышка, ярче солнца.

Крик, один, общий, тысячеголосый, пронзивший саму суть его детского мира.

Скрежет металла, долгий, мучительный, словно гигантское животное умирало в агонии.

И звук, который потом преследовал его во сне всю жизнь — будто сердце разорвалось пополам, отданное на растерзание чудовищной силе.

Машина перевернулась, сорвавшись с трассы, как сломанная игрушка. Пламя. Огромный оранжевый язык, лизнувший небо. Люди бежали, панически, как муравьи. Отец рванулся вперёд, его лицо исказилось от ужаса, но кто-то схватил его за плечо, не давая броситься в этот ад. Мальчик стоял, не понимая. Его маленький мир рушился. Только воздух вдруг стал солёным от чьих-то слёз, и земля под ногами качнулась, угрожая поглотить его.

— Папа... где мама? — прошептал он, голос был тонким, детским, до боли наивным.

Отец не ответил. Его лицо было пепельным, глаза полны невыносимой боли. Он просто опустился на колени и прижал сына к себе, так крепко, что стало больно, но эта боль была желанной, спасительной. Пахло дымом, бензином и чем-то страшно чужим — запахом смерти и безысходности. Он плакал, вжимаясь лицом в отцовскую грудь, а тот шептал хрипло, беззвучно, не находя слов, чтобы объяснить:

— Всё... всё... больше не плачь.

Потом — тишина. Звенящая, мёртвая.

Годы спустя.

Тот же отец, только старше, холоднее, с морщинами у глаз, в которых поселился камень, и боль, что никогда не уходила. У Моретти старшего не было больше ни единого живого огонька в глазах, только пепел утраты. Он жил, но не улыбался.

— Запомни, Теодор, — сказал он однажды, наливая себе виски в бокал, и звук льда был единственным звуком в их огромном, пустом доме. — Гонки забрали у меня жену. Забрали твою мать. Не позволю, чтобы они забрали и тебя.

Мальчик стоял, опустив голову, чувствуя, как слова отца давят на него невидимым грузом.

— Папа, я...

— Нет, — оборвал он, и голос его был непреклонен. — Ни слова. Ты не сядешь за руль. Никогда. И запомни ещё кое-что.

Он поднял взгляд — тяжёлый, почти ледяной, проникающий в самую душу.

— Никогда не выбирай себе гонщицу в жены. Никогда. Такие женщины всегда выбирают скорость, а не жизнь. Они выбирают адреналин, а не покой. Ты поймёшь это, когда вырастешь.

Мальчик кивнул, но не сказал ничего. Он обещал не гонять, он обещал не любить гонщиц. Потому что в ту ночь, когда отец уснул в кресле, убаюканный виски и воспоминаниями, он тихо вышел из дома. И отправился туда, где всегда гудел ветер — на старую, заброшенную трассу, которая стала его убежищем, его тайным миром.

Там, на пустом, изрезанном трещинами асфальте, под светом луны, которая казалась его единственным свидетелем, стоял мужчина с уставшими глазами, но удивительно мягкой улыбкой. Он был один, тренировался в темноте, а его машина стояла рядом.

— Потерялся, парень? — спросил мужчина, его голос был спокойным, лишённым всякой надменности.

— Вы — Кавальери, первый пилот? Вы гоняли с моими родителями, — спросил Тео, подняв подбородок, в его глазах горела упрямая решимость.

— Был когда-то, — усмехнулся тот, и в его глазах мелькнула тень давно минувших дней. — Теперь просто тренер. 

Тео выдохнул, словно сбросил с себя невидимый груз. — Научите меня. Научите меня гонять.

Вильям Кавальери долго молчал, его взгляд изучал мальчика. В нём не было страха, только неистовое желание.

Потом подошёл ближе, положил ладонь на его плечо — тяжёлую, тёплую, с мозолями от руля.

— Ты сын Лоренцо и Кассии... Я знал твою мать. Хорошая была женщина. Настоящая гонщица. Дикая. Свободная.

— Я хочу быть, как она, — сказал Тео, и это было признанием, обещанием самому себе.

Тренер посмотрел на него и едва заметно, понимающе улыбнулся:

— Понимаю. Гены. Это не лечится. — мужчина покачал головой. — У меня дочка на пару лет младше тебя. Такая же упрямая. Гонщица.

Он наклонился, обнял его крепко, почти по-отцовски, чувствуя хрупкость детского тела, но стальную волю в глазах.

— Хорошо, парень. Только запомни одно — гонки не про скорость. Гонки про то, чтобы выжить. Про контроль. Про доверие.

Тео не понял тогда этих слов. Он хотел только скорости, хотел быть как мама. Но спустя годы, просыпаясь в холодном поту от кошмаров, он всё ещё слышал их. Они преследовали его, как и образ огня.

И теперь, лежа на больничной койке, где его тело едва двигалось, где каждый нерв отзывался болью, он видел во сне — мамино лицо в огне, искажённое ужасом и прощанием, отцовские глаза, полные холодного камня, Вильяма Кавальери, протягивающего руку... и Викторию, стоящую на трассе, упрямо глядя вперёд, в её взгляде тот же дикий огонь, та же безрассудная смелость. Она — тоже гонщица. Она — одна из тех, кого отец запретил ему любить.

Значит, я снова нарушил клятву, мама. Нарушил твою волю, папа.

Но даже во сне, сквозь боль и страх, губы Тео едва заметно дрогнули — в улыбке. Слабой, почти призрачной, но искренней.

Потому что если любовь — это риск, если любовь — это огонь, то ради неё он снова готов был мчаться навстречу этому огню, сгорая, но не сломленный.