Глава 32
Ночь будто не кончалась. Она просто перетекла из оглушающего рева моторов, ещё отдававшегося фантомным эхом где-то в подкорке сознания, в гулкое, вязкое молчание, обволакивающее всё вокруг. Воздух здесь, за пределами коттеджа, пах не горячим асфальтом, не жжёной резиной и не скоростью, которая опьяняет и дарит иллюзию всевластия. Он был пропитан сыростью, горьковатым запахом прелых камышей и пронзительной свежестью осенней реки, что чёрной лентой тянулась недалеко от трассы, скрытая в тени деревьев.
Виктория шла к реке, сама не понимая зачем. Ноги несли её вперёд, подчиняясь не разуму, а необъяснимому внутреннему позыву. Может, просто потому, что не могла дышать в стенах коттеджа, где каждый предмет казался пропитанным недавним спором, невысказанными обидами и разрушенными обещаниями. Плакать? Нет. Слёзы высохли, не успев появиться. Всё внутри уже выгорело, как после большого пожара, оставив только пепел и обжигающую пустоту.
Она остановилась на самом краю, там, где земля резко обрывалась к воде. Холодный ветер с реки пробирал до костей, проникая под лёгкую куртку, но она почти не чувствовала его. Луна, полная и безразличная, отражалась в тёмной воде, а её собственное отражение на этой колеблющейся поверхности дрожало, рассыпалось на осколки, словно чужое, не принадлежащее ей.
Страх воды всегда жил где-то глубоко, под тонкой коркой равнодушия, с тех самых пор, как в той давней аварии её вытащили из реки, когда машина ушла под лёд, а каждая секунда под водой казалась вечностью. Она помнила лишь ледяной шок, ощущение, как машина проваливается под тонкий лёд, и её собственное тело, скованное паникой, пока сильные руки не вытащили её на поверхность, в обжигающий холодный воздух. Но сейчас этот первобытный страх казался чем-то далёким, почти несуществующим, растворившимся в куда более всеобъемлющей, душевной боли. Он был заглушен чувством опустошения.
Она достала пачку сигарет из кармана, пальцы дрожали, но привычно поднесли одну к губам. Щёлкнула зажигалкой — маленький огонёк вспыхнул в темноте, высветив усталое, осунувшееся лицо, непривычный, почти лихорадочный блеск в глазах и пересохшие губы. Один вдох, второй. Горечь на языке, дым — тёплый, тяжёлый, обжигающий, и такой честный. Он не лгал, не притворялся, не обещал ничего, кроме мгновенного забвения. Всё остальное казалось ложью.
Минуты текли, растягиваясь в бесконечность. Одна сигарета за другой. Полпачки — пепел, уносимый ветром, исчезал так же быстро, как её надежды. Рука дрожала, но не от холода. От накопившейся внутри тяжести, от бессилия, от понимания, что всё кончено.
Телефон в кармане вдруг ожил, вибрируя с настойчивостью, выдергивая её из оцепенения. Звонил Симоне. Потом Марко. Потом сам Вильям. Все они, представители того мира, в который она так отчаянно пыталась вписаться, мира Тео. Она не брала трубку. Не могла. Не было сил что-либо объяснять, не было желания слушать утешения или, что ещё хуже, упрёки.
И вдруг — незнакомый номер. На мгновение она заколебалась, но в её состоянии, почти машинально ответила:
— Да? — Голос прозвучал хрипло, как будто ей пришлось преодолеть невидимый ком в горле.
Голос на том конце был глубоким, уравновешенным. Мужчина говорил медленно, уверенно, взвешивая каждое слово.
— Добрый вечер, Виктория Кавальери. Простите, что беспокою в такой час. Мистер Моретти.
Она замерла. Холодная волна пробежала по спине, не от ветра, а от узнавания.
— Моретти?.. — повторила почти шёпотом. — Вы отец Тео?
— Да, — подтвердил он. В его голосе не было ни удивления, ни снисхождения. — Я не имею привычки вмешиваться в дела сына, никогда этого не делал. Но сегодня... решил, что обязан.
Виктория слушала молча, чувствуя, как леденеют пальцы, сжимающие сигарету. Её сердце стучало глухо и тяжело.
— Вы, наверное, уже знаете, — продолжал он, и в его голосе проскользнула едва уловимая печаль, — что Теодор отказался от перехода в новую команду. Очень выгодный контракт. Очень. Я был против того, чтобы он вообще продолжал гонять после той истории, но поверил ему, когда увидел его решимость.
Он сделал короткую, значительную паузу.
— Теперь я понимаю, откуда взялась эта решимость.
Виктория чуть скривила губы. В его словах читалось не осуждение, а скорее горькое понимание.
— Я уже не у него, — тихо сказала она, пытаясь пресечь любые дальнейшие обвинения. — Можете не волноваться. Всё закончилось. Пусть переходит, куда хочет.
— Сын — взрослый человек, — ответил Моретти спокойно, но в его голосе чувствовалась нескрываемая сталь. — Но вы должны понимать, Виктория: он слишком похож на свою мать. Когда любит — теряет голову. Когда теряет — рушится.
Тишина между ними повисла плотная, как дым, окутавшая и её, и его невидимое присутствие. Она не знала, что сказать. Слышала, что у Тео нет матери, но по каким причинам — никогда не спрашивала. Знала лишь, что эта рана глубока и неприкосновенна. И вот сейчас, эти слова... Они прозвучали как приговор.
— Я не прошу вас возвращаться, — наконец произнёс он, его голос был теперь твёрд, как камень. — Наоборот. Уйдите от него. Совсем.
— Думаю, это уже решено, — глухо сказала она, чувствуя, как последнее сопротивление покидает её.
— Хорошо, — кивнул он где-то там, за линией связи, принимая её ответ как должное. — Тогда у меня к вам одна просьба.
Голос стал мягче, почти отеческий, но в этой мягкости таилась неумолимая сталь.
— Никогда, слышите? Никогда больше не садитесь за руль гоночной машины.
Слова ударили, как пощёчина, выбив из неё весь воздух.
— Что? — выдохнула она, не понимая. — Почему?
— Просто... не делайте этого, — ответил он тихо, и в его голосе послышалась такая боль, что Виктория вздрогнула. — Теодор не переживёт это снова.
— Снова? — это слово застряло в горле.
— Передайте привет вашему отцу, от меня. — и трубка щёлкнула, связь оборвалась так же резко, как и началась.
Виктория осталась стоять, глядя на экран телефона, где уже погас незнакомый номер. «Снова»... Слово эхом звенело в голове, на мгновение возвращая её к другой ледяной воде, другому падению, другому спасению. Но сил думать, соединять факты, у неё не было. Мозг отказывался воспринимать информацию.
Она опустилась на холодный, влажный камень у воды, достала последнюю сигарету из пачки. Руки дрожали так сильно, что огоньку зажигалки потребовалось несколько попыток, чтобы вспыхнуть ровно. Виктория глубоко затянулась, глядя на тёмную, безразличную гладь реки, где отражалась луна — тусклая, чужая.
— Снова, — прошептала она, почти улыбнувшись сквозь горечь и жгучий дым. Это была не улыбка радости, а скорее горького прозрения. — У всех свои призраки, да, Тео?..
Дым последней сигареты растаял в ночи, унесённый ветром в темноту. И вместе с ним, кажется, ушло всё, что когда-то казалось вечным — её надежды, их общие мечты, иллюзия безопасности, которую она обрела рядом с ним, и её место в его жизни. Осталась только холодная тишина и горечь на языке.
...
В коттедже стояла странная тишина — слишком правильная, слишком ровная, как будто сама жизнь замерла в ожидании. Это была не обычная предгоночная суматоха, к которой Виктория так привыкла. Обычно в такие дни она пробегала по дому, словно заведённая пружина, её шаги отдавались эхом в пустых коридорах. Она проверяла камеры, чтобы убедиться в правильности углов обзора, в сотый раз обсуждала с ребятами мельчайшие нюансы трассы, пит-стопов, тактики. Её голос звенел от напряжения и азарта. Но сегодня... сегодня дом был погружён в липкое, непривычное безмолвие, которое казалось почти осязаемым.
Она не пришла. Не спустилась к ним, не появилась в паддоке, где её ждали. Просто написала короткое сообщение в общий чат команды — всего несколько слов, от которых пахло пустотой и притворством:
«Ребята, не могу — приболела. Держу за вас кулаки. Пусть гонка будет чистой!»
И всё. Никаких уточнений, никаких обещаний перезвонить, никаких личных сообщений. Просто обрубила все концы.
Симоне, всегда деликатный, сразу написал в ответ: "Береги себя, Вик". Лукас попросил выздоравливать. Марко, пытаясь хоть как-то разбавить неловкость, добавил пару неуклюжих шуток, которые прозвучали не смешно, а фальшиво. А Тео... Тео просто прочитал. Ни слова в ответ, ни смайлика, ни даже точки. Только предательски-маленькая, синяя галочка напротив её имени, от которой по сердцу будто провели холодным лезвием. Ещё одно подтверждение, ещё один камень в стену между ними.
Виктория закрыла телефон, швырнув его на кровать, и уткнулась в ноутбук. На экране мигал курсор последней, решающей главы её романа. История о скорости, боли, верности, разрушении и возрождении. Она должна была завершить её сегодня, поставить точку. Но слова не шли. Героиня, по задумке, должна была обрести силу, но Виктория чувствовала себя пустой. Всё, что наполняло её мысли, было им. Его глаза, глубокие, как осеннее небо, его голос, в котором таилось столько силы и нежности, его мимолётные касания, от которых по коже бежали мурашки. И то, как он шептал «ласточка», этот нежный эпитет, что теперь казался прощанием, эхом ушедшего счастья. И то, как теперь всё оборвалось.
Она сделала большой глоток холодного кофе, который давно стоял на столе, горький, как и её мысли. Откинулась на спинку кресла, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, и глубоко, прерывисто вздохнула.
— Ну что, Вик, ты же сильная, — пробормотала она, пытаясь убедить себя больше, чем окружающий мир. Голос звучал чужим, надломленным. — Отбрось это. Работа. Только работа. Только это осталось.
Но сердце не слушалось. Стоило закрыть глаза — и всплывала его улыбка перед стартом. Та самая, которую она так любила, чуть хищная, полная азарта и предвкушения. Тот момент, когда он, смеясь, поцеловал её, его губы пахли бензином и свежим ветром, и сказал, чуть касаясь её щеки:
"Если я выиграю финал, ты выйдешь за меня. Не забыла?"
Она тогда рассмеялась, отмахнулась, приняв это за красивую шутку перед важным стартом. — Ты только выиграй сначала, сумасшедший! — ответила она. Но он не шутил. Он никогда не шутил, когда дело касалось неё, когда речь заходила о них. Его глаза были серьёзны, а улыбка — глубока. Она чувствовала тогда, что он готов пойти на всё ради этой победы.
Виктория резко повернула голову к окну. Небо над базой уже начинало окрашиваться в багровый закат — значит, скоро старт. Его старт. Внезапно охваченная нервной энергией, она потянулась к пульту и включила телевизор. Экран вспыхнул, показывая трассу — извивающуюся ленту асфальта, трибуны, забитые людьми, рев моторов, нарастающий до оглушительного гула, восторженные крики публики. Всё как всегда... и всё иначе. Для неё это было зрелище, полное невыносимой боли и необъяснимой тревоги.
Когда камера поймала Теодора, сердце Виктории пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Он стоял возле машины, шлем в руке, поправляя перчатки. Улыбался кому-то за кадром — той своей хищной, уверенной улыбкой, в которой было столько жизни, столько непокорной энергии, что от неё становилось нестерпимо больно. Её Тео. Её сумасшедший, её упрямый, её невыносимо любимый дурак.
Виктория поймала себя на том, что улыбается в ответ, несмотря на слёзы, которые уже подступали к глазам.
— Ну давай, — прошептала она, её голос дрожал. — Покажи им всем, Моретти.
Гонка началась. Рёв моторов прорезал воздух, сотрясая стены коттеджа, и Виктория инстинктивно подалась вперёд, прижавшись к экрану, будто могла помочь взглядом, прорваться сквозь это расстояние.
Первый круг — чисто. Теодор проходил виражи с мастерством, которое было почти поэзией.
Второй — тесно, агрессивно, но стабильно, он держался в лидерах.
Третий — вырвался вперёд, оставляя соперников позади, его машина казалась продолжением его воли.
Четвёртый — почти идеален, он наращивал отрыв.
Комментаторы захлёбывались восторгом, их голоса срывались на крик:
— Моретти снова доказывает, что его не зря называют феноменом трассы! Непоколебимый, неудержимый!
— Если он удержит темп, это будет безоговорочная победа, господа!
Она сидела на краю стула, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Где-то на дне сознания крутилась мысль — если он выиграет, я обещала... Эта мысль была зыбкой надеждой, мелькающей на фоне всепоглощающего напряжения. Но она отмахивалась от неё, отталкивала: сейчас не время думать о последствиях, сейчас — только он и трасса. Только его победа.
Финальный круг. Секунды тянулись вечностью, каждая из них была наполнена адреналином. Его машина мчалась как молния, обходя последних соперников, будто он слышал только одно — её дыхание, её отчаянный шёпот где-то за кадром.
— Моретти идёт к финишу! — кричал комментатор, его голос дрожал от возбуждения. — Ещё немного, всего несколько метров! Он пересечёт линию!
И вдруг — ослепительная вспышка, как разорвавшееся солнце. Грохот, словно небеса разверзлись прямо над её головой. Камера дёрнулась, изображение на мгновение сорвалось, рассыпавшись помехами. Трассу мгновенно заволокло едким, чёрным дымом, сквозь который прорвался багровый, танцующий огненный язык. Всё потонуло в криках публики, в отчаянных возгласах комментаторов, в чистом, неразбавленном хаосе.
Виктория вскочила, почувствовала, как ступни отрываются от пола, как тело словно выбрасывает из кресла. Стул с грохотом упал на пол, но она даже не услышала этого.
— Нет... — сорвалось с её губ, едва различимый шёпот, полный абсолютного, первобытного ужаса. — Нет, нет, нет!
Она стояла, вцепившись в край стола так сильно, что ногти впились в дерево. Глаза были прикованы к экрану, где операторы метались, пытаясь поймать хоть какой-то кадр, как на экране мелькают искорёженные обломки машины, как комментатор сбивчиво повторяет одни и те же фразы:
— Машина Теодора Моретти... контакт на последнем повороте... сейчас уточняем состояние пилота...
У неё перехватило дыхание. Всё внутри словно оборвалось, провалилось в бездонную пропасть. Она не чувствовала ни пола под ногами, ни воздуха, который жёг лёгкие. Только ужас, стук крови в ушах, заглушающий всё, и обрывки фраз, которые, казалось, проникали прямо в мозг:
"Службы безопасности уже на месте..."
"Пилота извлекли из машины..."
"Состояние неизвестно..."
— Господи, Тео... — прошептала она, хватая куртку с вешалки. — Только не это... Не смей, сукин сын.
Её тело двигалось на автопилоте, мысли путались. Но даже когда она выбежала за дверь, почти не видя дороги сквозь наворачивающиеся слёзы, сердце уже знало: то, что казалось концом, было лишь прологом. Всё только начиналось. И это было куда страшнее любого финала.