Навстречу к тебе

День выдался тихим — такая редкость для тренировочной базы, что казалось, сам воздух решил отдохнуть. После нескольких недель изматывающих гонок, бесконечных интервью, пыльных переездов и напряжённой подготовки к финалу сезона, в воздухе повисла странная, умиротворяющая тишина. Сквозь открытое окно коттеджа доносился лишь гул трассы — ровный, размеренный, как дыхание живого существа, которое спит, но в любой момент готово проснуться.

Виктория сидела за ноутбуком, устроившись в глубоком кресле у окна. Босая, с чашкой недопитого, уже остывшего кофе рядом, она быстро печатала последние страницы своей новой книги. Её пальцы двигались почти автоматически — слова ложились одно за другим, сцена за сценой, создавая мир, который почти совпадал с её собственным. Оставалось совсем немного, и предпоследняя глава была почти завершена. Она была так поглощена, что не слышала шагов, но её тело, кажется, чувствовало его приближение.

— Если ты не сделаешь паузу, у тебя потом спина снова будет ныть, — раздался за спиной знакомый, чуть хрипловатый голос.

Она не успела даже обернуться — Тео уже оказался рядом. Он поставил перед ней свежую, ещё горячую чашку с кофе, и, встав за кресло, мягко коснулся её плеч. Пальцы — сильные, тёплые, привычные — начали медленно разминать зажатые мышцы, заставляя Викторию выдохнуть с облегчением. Она почти растаяла под его прикосновениями.

— О, это прекрасно... — пробормотала она, закрывая глаза. Он умел делать это как никто другой, снимая напряжение, которое она сама порой не замечала.

— Конечно, прекрасно. Я мастер универсального применения, — ухмыльнулся он, и она почувствовала его улыбку. — Но завтра вечером не получится покататься. У меня дела.

— Почему? — спросила она, не поднимая головы. Ей было слишком хорошо.

— Дела, — повторил он, его голос стал чуть тише. — Одна встреча. Важная. — Он чуть сжал пальцы сильнее, массируя её шею, потом наклонился, касаясь губами её виска. — Но обещаю, сразу наверстаем. У меня есть идеи.

Виктория только кивнула и, чуть улыбнувшись, положила ладонь поверх его пальцев, прижатых к её плечу. В этот момент она почувствовала его лёгкое напряжение, что-то, что было не от работы.

— Знаешь, то обещание... то, что ты сказала перед стартом... — начал он, и его голос дрогнул, будто он подбирал слова. — Оно выбило меня из колеи, Тори. Я тогда почувствовал себя не на двадцать пять, а на пятнадцать. Едва не врезался на первом повороте.

Она рассмеялась, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

— Это плохо?

— Это чертовски хорошо, — Теодор усмехнулся, его глаза сверкнули. — Просто... неожиданно. Как удар током.

Виктория обернулась полностью, и между ними на секунду повисла та лёгкая, но осязаемая близость, в которой не нужно было слов. Всё было сказано взглядами, прикосновениями, недомолвками. Теодор наклонился, коротко поцеловал её в губы, его прикосновение было нежным и уверенным.

К вечеру коттедж гудел, как улей. Парни с самого утра намекали, что давно не было нормального вечера "по-семейному" — без тренировок, без официальных интервью, просто со смехом и беззаботным общением. По просьбам всей команды Виктория пригласила своих подруг, тех самых, кого обещала познакомить с ребятами на базе. Теперь дом был наполнен смехом, аппетитным запахом пиццы, цитрусовым ароматом разлитого вина и фоновой музыкой, что пульсировала из колонок. Кто-то спорил о последней гонке, кто-то пытался танцевать под старые хиты, а Лукас с Марко уже вовсю обсуждали, кто первым вылетит на трассу завтра, обмениваясь остротами.

Виктория наконец закрыла ноутбук. Предпоследняя глава книги была закончена. Чувство удовлетворения разлилось по телу. Она выпрямилась, потянулась, наслаждаясь хрустом в позвоночнике, на ходу собрала волосы в небрежный хвост и направилась в зал, готовая присоединиться к общему веселью.

Когда она вошла, шум не утих, но воздух словно чуть дрогнул. Разговоры стали чуть тише, а взгляды скользнули к ней. Тео стоял у бара, разговаривая с Симоне, его профиль был расслабленным, но сосредоточенным. Услышав шаги, он обернулся, и его глаза сразу нашли её. Виктория подошла прямо к нему, не раздумывая. В этот момент все смех, разговоры, музыка — всё смешалось в одно, когда она, просто и естественно, приподнялась на носки и поцеловала его. Не долгий, но уверенный поцелуй, который не оставлял сомнений.

— Привет, любимый, — сказала тихо, почти буднично, словно так всегда было.

Он улыбнулся, чуть опуская голову, его взгляд был полон изумления, радости и глубокой нежности. И, как будто так всегда было, он ответил:

— Привет, ласточка.

Виктория рассмеялась, наслаждаясь этим моментом, этим его взглядом. Тео протянул ей свой кофе — ещё горячий, словно он ждал её. Она привычно отпила пару глотков и уселась рядом с ним на диван, открыв папку с распечатками гоночных графиков. Это было их привычное ритуальное завершение дня, когда они совмещали личное с профессиональным.

— Итак, — сказала она, листая страницы, её голос был спокойным, уверенным, деловым. — До финала осталось три гонки. Если всё пойдёт по плану, то в первом и втором заездах мы должны показать стабильность, а в третьем — уже рисковать. Твоя новая тактика сработала на тестах, но...

Она говорила спокойно, уверенно, не замечая, что весь зал вдруг стал тише, чем несколько секунд назад. Кто-то из парней прикусил губу, кто-то сдерживал ухмылку — все заметили, как естественно они выглядели вместе. Как будто это не Тео — их суровый, взрывной капитан, и не Виктория — тренерская дочь, их стратег, а обычная пара, привыкшая к теплу, шуткам и нежным прикосновениям.

Симоне наклонился к Лукасу и тихо прошептал:

— Я думал, они будут скрывать это ещё хотя бы месяц.

— Серьёзно? После того, как он поцеловал её перед стартом последней гонки, на виду у всех камер? — хмыкнул Лукас, закатывая глаза. — Да это уже сериал.

Виктория подняла глаза от бумаг, заметив все эти взгляды и странную тишину. Она прищурилась, её взгляд метался от одного к другому.

— Что? Почему такие лица? Выглядите, как будто увидели призрака.

— Просто... — Марко улыбнулся, и его улыбка была шире обычного. — Мы рады, что наконец кто-то поставил Тео на место. Он теперь такой... покорный.

Она фыркнула, бросив в Марко подушку.

— Это вы все меня просто слушаетесь.

— Особенно Моретти, — ехидно вставил Симоне, наблюдая, как Тео с нежностью и гордостью смотрит на Викторию, потягивающую кофе из его чашки.

Тео лишь усмехнулся, притянул Викторию чуть ближе и положил подбородок ей на макушку, вдыхая запах её волос. Теперь, когда все карты были раскрыты, он чувствовал себя по-настоящему дома. И этот дом был там, где была она, его ласточка.

...

Утро обволакивало тишиной, словно невесомым покрывалом. Не было привычного городского гула, ни едкого запаха топлива из выхлопных труб, ни резкого звона начинающих свой рабочий день инструментов. Только ленивый, почти медитативный плеск воды в бассейне, нежным эхом отражающийся от стен просторной террасы. И солнце, ещё низкое, но уже настойчивое, ложившееся на гладкую поверхность воды ослепительно-золотыми бликами, игравшими, как живое пламя.

Виктория сидела на краю, почти касаясь стопами прохладной глади. Ноутбук лежал рядом на полотенце, открытый, но экран оставался девственно пустым. Пальцы зависли над клавишами, застыв в нерешительности, но слова не шли. Иногда она просто откладывала попытки, смотря, как небо отражается в воде — ровно, спокойно, бесконечно. Глубокое синее, пронизанное редкими перьевыми облаками, словно нарисованное акварелью. И эта безмятежность воды, в которую она сейчас так легко опускала ноги, когда-то была её главным кошмаром. Раньше она бы не смогла даже подойти так близко, ощущая, как каждый мускул в теле сковывает необъяснимый, древний страх.

— Ты опять пишешь? — знакомый, чуть хрипловатый ото сна голос раздался прямо за спиной.

Тео.

Она невольно вздрогнула, но тут же расслабилась, узнав в интонации его привычную мягкую насмешку. Он стоял, опершись о дверной косяк, с полотенцем, небрежно перекинутым через плечо. Волосы, ещё влажные, были спутаны, а на губах играла та самая, привычная ей, чуть лукавая улыбка, от которой всегда становилось теплее. Воздух вокруг него пах свежестью, немного хлором и чем-то неуловимо бодрящим, как после утреннего душа.

— Привычка, — сказала она, не оборачиваясь, лишь склонив голову. — Если не пишу, будто чего-то не хватает. Будто не живу по-настоящему.

Он подошёл ближе, его шаги были бесшумными. Сев рядом, Тео заглянул через её плечо на экран, на котором белело только начало новой главы:

"Страх — это не враг. Это просто память, которая не забыла, как больно было падать. Но память можно переписать."

— Это про тебя? — тихо спросил он, его голос был необычно серьёзным.

Виктория медленно повернулась, посмотрела в его глаза. В них не было осуждения, только глубокое понимание.

— Может быть, — ответила она. — Про нас всех. Про тех, кто боится шагнуть вперёд, потому что однажды упал.

Он молча сел совсем рядом, так близко, что их колени едва касались друг друга. Снял часы, бросил их на полотенце, словно отбрасывая все условности времени.

— Пойдём.

— Куда? — её голос прозвучал с нотками недоверия. Она уже понимала, что он задумал.

— Учиться не бояться. Заново.

— Тео, я... — в ней сразу же проснулась старая дрожь. От одной мысли о том, чтобы погрузиться в воду.

— Просто доверься, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была такая убежденность, что сопротивление стало почти невозможным.

Они стояли у бортика бассейна. Вода в утреннем солнце блестела, казалась прозрачной, манящей и совершенно безобидной. Но для Виктории это была ловушка, скрывающаяся за иллюзией покоя. Внутри уже начиналось старое, глухое дрожание, которое не имело объяснения, но было реальным, как боль. Сердце забилось чаще, дыхание стало поверхностным.

Вспышки прошлого прорывались одна за другой, хаотично, как обрывки старого кино.

Мама тогда болела. Долго, мучительно. Сильная, красивая, но такая холодная женщина. Она лежала в комнате, и там постоянно пахло лекарствами, приторным жасмином и въевшейся в стены обидой на весь мир, на судьбу, на саму Викторию.

Виктория тогда бегала между кухней и спальней, приносила таблетки, травяной чай, грела воду для компрессов. И каждый раз, когда она делала это, она слышала одно и то же:

— Зачем тебе эти сказочки? Книги тебя не накормят. Ты тратишь время впустую.

— Мне это нужно, мама... — она пыталась объяснить, как важно для неё придумывать свои миры, своих героев. После аварии, это стало для нее отдушиной.

— Нужно? — Мать сжимала губы. — Нужно — это пойти на адвоката, как нормальные люди. А не выдумывать этих... героев. Это детские глупости.

Виктория тогда хотела возразить, доказать, что её мечты не глупости, но не смогла. Она помнила взгляд матери — усталый, но острый, как лезвие, способный одним словом перерезать крылья любой надежде. Этот взгляд заставлял её сжиматься, верить, что она действительно какая-то неправильная.

А потом... Отдых. Лето. Море. Она тогда уже училась писать — тихо, по ночам, пряча свои тетрадки под матрасом. Это было её тайное убежище.

После того, как Виктория встала на ноги, мать перестала быть к ней снисходительно и отобрала ноутбук.

Однажды мама, обнаружив одну из таких тетрадей, раздражённо забрала её. Сказала, что хватит этих "глупостей", пора взрослеть. Когда Виктория, полная отчаяния, попыталась вернуть тетрадь, схватилась за неё, началась ссора. Виктория, обычно такая тихая, закричала.

И мать, в ярости, просто толкнула её в воду. Не сильно. Неосознанно, может быть, просто отмахнулась, желая прекратить истерику. Но Виктория захлебнулась, испугалась, не могла вырваться из пучины. Она тогда ещё плохо плавала. Помнила только холод, который сковал тело, и всеобъемлющий, парализующий страх — как будто сама жизнь отступила, уступив место ледяному ужасу, в котором не было воздуха, а был только обманчивый блеск солнца на поверхности, такой далёкий и недостижимый. Она потеряла не только воздух, но и веру.

— Тори. — Голос Тео вернул её в настоящее, был крепким якорем в бушующем море воспоминаний.

Он стоял уже в воде, по грудь, и протянул руку. Его глаза были твёрдыми, но излучали необыкновенное спокойствие.

— Давай. Не бойся. Я рядом.

Виктория колебалась. Каждый мускул сопротивлялся. Но Тео не двигался, его взгляд был как магнит. Она сделала шаг. Ещё один. Холод коснулся кожи, дыхание сбилось, сердце застучало так громко, что, казалось, заглушало всё вокруг.

— Смотри на меня, — сказал он тихо, не повышая голоса, но его слова звучали как команда. — Только на меня.

Она смотрела — на его глаза цвета крепкого кофе, на сильные руки, на то непоколебимое спокойствие, которое будто исходило от него волнами, растворяя её панику. Пальцы сжались на его плечах, судорожно впиваясь, но вода уже не казалась таким врагом. Её тело было напряжено, но его поддержка под спиной, под бёдрами, была такой надёжной, что она невольно расслабилась. Тео медленно повёл её вперёд, поддерживая, направляя.

— Не отпускай, — прошептала она, голос дрожал.

— И не собирался, — ответил Теодор, и в его голосе не было и тени сомнения.

Плечи расслабились. Напряжение, годами копившееся в теле, стало отпускать. Солнце касалось воды, воздух был сладким и тёплым, пропитанным ароматом цветущих неподалёку магнолий. Она впервые за много лет чувствовала не страх — а неведомую доселе лёгкость. Тело перестало сопротивляться, стало податливым, послушным его рукам. И где-то внутри — будто отпустило. Большая, тяжёлая часть её души, наконец, поднялась на поверхность, чтобы вдохнуть полной грудью.

Позже, уже вечером, она снова писала. В комнате было тихо, лишь за окном шуршал ветер в пальмах. На столе стояла чашка с травяным чаем, рядом — тот же ноутбук, и Тео, сидящий напротив, за маленьким столиком. Он делал вид, что читает новости на планшете, но на самом деле просто смотрел, как она пишет. Он был будто незримый страж её вдохновения, её спокойствия.

Иногда он ловил себя на том, что слушает не слова, которые она набирает, а сам звук клавиш — мерный, ритмичный, как дыхание живого сердца, бьющегося в унисон с её мыслями. Его ласточка, наконец обретшая свободу в моменте, где ей было спокойно и безопасно.

Иногда она останавливалась, закусывала губу, морщила лоб, погружённая в поиск нужного слова. Теодор тихо подходил, ставил ей на плечо ладони, массируя напряжённые мышцы. Делал это так деликатно, что она почти не отвлекалась.

— Не зажимайся, — шептал он, его голос был глубок, как бархат. — Руки должны быть свободными.

— У тебя всё про скорость и движение, — улыбалась она, чувствуя, как его прикосновения снимают напряжение.

— А у тебя про душу, — отвечал Теодор, легко целуя её в макушку. — Мы просто из одного мира, только по-разному едем.

Виктория закончила главу, закрыла ноутбук. В тишине слышалось только дыхание ночного бриза за окном, шепчущего что-то листве.

— Знаешь, — сказала девушка, повернувшись к нему, — я раньше думала, что никогда не смогу больше в неё войти. В воду.

— Потому что боялась? — его большой палец нежно поглаживал её щеку.

— Потому что мама утопила во мне веру, — её голос был тихим, но твёрдым. — Веру в себя, в свои мечты, в то, что я достойна чего-то большего, чем то, что она для меня выбрала. Пусть я и смогла, делала несмотря ни на что, но... все еще иногда чувствую себя дурой.

Теодор провёл пальцем по её щеке, погладил волосы.

— Тогда я научу тебя плавать заново. Только не в воде — в жизни.

Она улыбнулась. Улыбка была широкой, искренней, освещающей её глаза.

— Уже учишь.

И когда он поцеловал её, медленно и глубоко, запах хлора, ещё чуть ощутимый на её коже, смешался с запахом его собственной тёплой кожи и солнечного тепла. И с чем-то родным, человеческим — с ощущением, что страх наконец отпустил. Навсегда.

...

Ночь опустилась быстро, как занавес после последнего аккорда, поглотив остатки солнечного дня. День выдался насыщенным — Виктория с утра до обеда редактировала последние страницы своей книги, а затем переключилась на проверку материалов для предстоящих интервью и аналитических сводок команды. Ближе к вечеру, когда голова отказывалась воспринимать любую информацию, она решила выбраться в город, чтобы развеяться. В маленьком кафе возле трассы было тихо, уютно, и пахло свежей выпечкой, корицей и крепким кофе. Она заказала чай, что-то сладкое, и, как всегда, по привычке, протянула руку к телефону, чтобы позвонить Тео.

Телефон звонил долго. Музыкальная тема раз за разом отдавалась в ухе, но ответа не было. Она нахмурилась — должно быть, он всё ещё на той важной встрече, о которой говорил утром перед отъездом. Она постаралась успокоить себя, но беспокойство уже кольнуло где-то под сердцем. Привычка, однако, взяла верх над тревогой. Она открыла список контактов и набрала Симоне, чтобы узнать, где Тео.

— Эй, Симоне, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. — Слушай, не знаешь, где Тео? Я вот в кафе у трассы, хотела узнать, что он к чаю возьмёт. А то пропал куда-то.

На том конце повисла короткая, мучительная пауза. Виктория почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Э-э... Вик, а он разве не с тобой? — голос Симоне звучал неуверенно, с какой-то скрытой тревогой.

— Что? — она чуть отодвинула телефон от уха, словно слова могли её обжечь. — В смысле?

— Ну... — Симоне явно замялся, его обычно ровный голос стал каким-то сдавленным. — Я вот только что видел его... возле ворот базы. Он стоял, ну... обнимался с девушкой. Я подумал, ты это и есть, ну... в темноте.

Воздух в груди словно остановился. Мир вокруг неё замедлился, звуки кафе стали приглушёнными, нереальными.

— Что ты сказал? — прошептала она, и её собственный голос показался чужим, хрупким.

— Вик... может, я ошибся, там темно, я не уверен, просто силуэты... — Симоне лихорадочно пытался исправить свою оплошность, но было поздно.

Но она уже бросила телефон в сумку, расплатилась не глядя, на автомате, и вышла из кафе. Холодный ночной воздух ударил в лицо, заставляя проясниться мысли, но не успокаивая сердце.

Мотор машины взревел, когда она завела его, и этот звук был будто отражением её внутреннего гула — нарастающего, оглушительного. Ночь — густая, чернильная, с прожекторами трассы вдали, мерцающими, как холодные огни чужого города. Сердце билось так сильно, что пальцы с трудом держали руль. "Глупость, глупость, глупость..." — шептала она себе, пытаясь отогнать дурные мысли. — "Наверное, недоразумение. Симоне ошибся". Но внутри уже всё знало: не зря Симоне не смог договорить. Не зря Тео не ответил. И это знание было острее любого лезвия.

Возле ворот базы действительно стояли двое. Высокий, до боли знакомый силуэт Тео, и рядом — девушка. Она держала его за плечи, её лицо было заплаканным, но полным нежности, которое Виктория никогда не видела в глазах Тео по отношению к другим. Он что-то говорил, тихо, успокаивающе, а потом обнял её. Этот жест, этот нежный, утешающий обхват, был последним ударом. У Виктории будто земля ушла из-под ног, мир качнулся.

Она не помнила, как вышла из машины. Просто оказалась там, на холодной гравийной дорожке, ведущей к воротам. Холодный воздух ударил в лицо, остужая горящие щёки. Её каблуки цокали по асфальту ровно, будто она шла на деловое совещание, а не к человеку, в которого только начала по-настоящему верить, которому открыла своё сердце, отбросив все свои страхи.

— Тео? — произнесла она спокойно, но в голосе звенело напряжение, которое было невозможно скрыть.

Он вздрогнул, обернулся — и, кажется, в первый миг даже не понял, что видит её. Его глаза расширились от шока, лицо побледнело.

— Тори... — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько вины, столько растерянности, что Виктория почувствовала, как её собственное сердце сжимается.

— Что происходит? — она произнесла тихо, почти ледяно, словно каждое слово было выковано из стали.

— Подожди секунду, ей плохо. Я сейчас... — он вдруг повернулся и пошёл к своей машине, чтобы взять... бутылку воды, как оказалось позже. Он не мог найти слов, не мог объяснить в этот момент.

А девушка, оставшись стоять одна, вскинула взгляд на Викторию. В её глазах — боль и гнев, смешанные в опасный коктейль.

— Так это ты, — прошипела она, её голос был полон яда. — Та самая Виктория Кавальери, да? Та, из-за которой весь интернет уже месяц гудит?

Виктория моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

— Простите? Я не понимаю, о чём вы.

— Ты и твои романчики, — продолжила девушка, делая шаг ближе, дрожащая, на взводе. Её голос срывался на крик. — Думаешь, тебе можно разрушать чужие отношения ради пиара?

Виктория сжала губы. Боль уже начинала заглушать гнев.

— Я не понимаю, о чём вы. И что вы здесь делаете.

— О Теодоре, конечно! — почти выкрикнула девушка. — Он мой жених. Уже несколько лет. Мы выросли вместе, наши семьи давно всё решили. Это был договор. — Она судорожно выдохнула, будто поняла, что сказала слишком много, выдала слишком много скрытой правды. — Я подумала, что он просто заигрался. Что остепенится после финального заезда. Но после того, как вы... — она задохнулась от эмоций, — после вашего поцелуя на старте, я не могла больше молчать. Я должна была узнать правду! И ты... видимо не знала. — дошло вдруг до девушки, соперница выглядела растерянно.

У Виктории похолодели пальцы, кровь отхлынула от лица. Всё стало на свои места, болезненно, шокирующе. Договор, семья Тео, та самая "встреча". Это всё было связано. И она оказалась в центре чужой лжи.

— Я не знала, — сказала она тихо. — Не знала, что у него есть невеста.

В этот момент Тео вернулся. Он видел лицо девушки, видел ледяное спокойствие Виктории. Их взгляды встретились. Он всё понял без слов, без необходимости в пересказах. В руках он держал бутылку воды, но пальцы дрожали.

— Тори, я могу объяснить, — начал он, его голос был глухим, полным мольбы.

— Не утруждайся, — её голос был сухим, спокойным, пугающе собранным. Она чувствовала, как её собственная гордость борется с болью. — Многожёнство, знаешь ли, у нас запрещено. Если ты этого не знал.

Виктория повернулась, чтобы уйти, но он успел схватить её за руку, его хватка была крепкой, отчаянной.

— Подожди, прошу, дай сказать! Это не то, что ты думаешь! — его голос был полон отчаяния.

— Сказать? — она рассмеялась коротко, горько, и этот смех был полон разрушительной боли. — Да что тут говорить, Тео? Не думала, что ты из тех, кто держит запасной вариант на случай поломки. Или на случай, если вдруг "муза" решит уйти?

Теодор попытался заглянуть ей в глаза, но она не позволила.

— Это не то, что ты думаешь, ласточка, пожалуйста...

— А я думаю, что мне плевать, — её голос звенел от напряжения, но оставался ровным. — Хочешь честно? Проваливай к ней. Разбирайся со своими "договорами" и "семьями". Я в этом участвовать не собираюсь. Я себя слишком уважаю.

Виктория выдернула руку из его хватки, делая шаг назад, увеличивая дистанцию между ними. И вдруг, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, усмехнулась. — Гонка. Если я выиграю — ты выполняешь моё желание. Если ты — я тебя выслушаю. Без пререканий.

Теодор моргнул, его лицо исказилось от недоумения и шока.

— Виктория, это бред. Ты не будешь садиться за руль в таком состоянии! Ты давно не гоняла! И отец...

— Я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения, — её голос был твёрдым, как сталь, и в её взгляде была та же сталь, что раньше помогала ей писать сквозь боль, что помогала ей вставать после поражений. Это было не решение, а крик отчаяния, требование контроля над тем, что она могла контролировать.

Он шагнул к ней, его лицо было полно беспокойства.

— Почему ты не хочешь просто послушать, прежде чем делать глупости?

— Потому что если останусь — убью вас обоих, — произнесла она ровно, и в её глазах мелькнула такая холодная решимость, что Тео невольно отступил. — А гонка хотя бы честнее.

Девушка села в свою машину — не гоночную, но мощную, с низким, рычащим двигателем, который казался продолжением её собственного, бешено бьющегося сердца. Открыв дверцу, Виктория откинула ключи на пассажирское сиденье, чтобы избежать дрожания рук, и глубоко вдохнула. Двигатель рыкнул, колёса сорвались с места, выбрасывая гравий из-под себя, и машина с визгом умчалась в ночь.

— Тори! — крикнул Тео, его голос был полон отчаяния и беспомощности. Но его слова утонули в рёве её мотора. Он выругался, — Блять. — резким движением метнулся к своей машине и бросился следом, его собственный двигатель взревел в ответ на вызов.

Город мелькал огнями, превращаясь в размытые полосы света. Она ехала, будто отгоняя боль скоростью, пытаясь заглушить едкое жжение в груди мощью мотора, скоростью, которая всегда была её единственным спасением. Каждый поворот на узких улочках был как выдох, каждый сигнал встречной машины — как крик её израненной души. Тео следовал за ней, держа небольшую дистанцию, его гоночные инстинкты вели его, но его сердце билось тревожнее, чем когда-либо.

Они ехали без маршрута, без цели, просто мчались к старому мосту на окраине города, где обычно гоняли ночью, когда никого не было. Это место было их тайной, их убежищем. Секунды сливались в минуты, километры – в сплошной туман ночи. Воздух был тяжёлым, предгрозовым, словно сама природа сочувствовала разворачивающейся драме.

И когда она, наконец, пересекла воображаемую финишную линию, там, где мост переходил в старую заброшенную дорогу, она замедлилась и резко остановилась. Тео подъехал следом, его машина скользнула по влажному асфальту и встала рядом.

Он вышел, молча, его дыхание было рваным. Лицо бледное, глаза — полные растерянности и боли. Виктория стояла у капота своей машины, дыхание рваное, пальцы дрожали, выдавая всю боль и ярость, что бушевали внутри. Она повернулась к нему. В её глазах не было слёз, только ледяная решимость, за которой скрывался океан предательства.

— Моё желание, — сказала она ровно, её голос был пугающе спокойным, словно она зачитывала приговор. — Мы расстаёмся.

Теодор замер. Слова ударили его словно физический удар.

Потом хрипло выдохнул:

— Ты такая упрямая, Кавальери. Всегда.

— А ты — такой лжец, Моретти, — её голос сорвался, и в нём появилась горечь, которую она не могла скрыть. — Знаешь, в чем проблема? Не в том, что я ревную. Нет. Проблема в том, что я тебе открылась. Рассказала о своей жизни всё. Все свои страхи, свою боль. А ты мне... как оказалось, ничего. Я тебя, оказывается, и не знаю вовсе. И чувствую себя такой дурой. Права была мать, мне не стоило приезжать, не стоило верить. Это всегда заканчивается плохо. Как у них с моим отцом.

Теодор хотел подойти, сделать шаг к ней, обнять, объяснить, но её слова, полные боли и отчаяния, остановили его. Он просто стоял, сжимая кулаки, пока она садилась в машину.

— Мы не наши родители! — крикнул он, когда она уже открыла дверцу. — Я сразу решил, что хочу отменить помолвку, еще во время нашего танца полгода назад. Тори... Я согласен, виноват. Не должен был ничего скрывать. Я должен был рассказать тебе. Но ты тоже сейчас рубишь с плеча. Девочка, пожалуйста...

— Не трогай меня, Моретти, — сказала она, глядя прямо на него, и в её взгляде не было ничего, кроме пустоты и холода. — Заканчивай заезд сам.

Дверь хлопнула. Мотор снова взревел, и звук был ещё агрессивнее, чем в прошлый раз, будто машина разделяла её ярость.

Она уехала в ночь, оставляя позади не трассу, не пыльный город, а человека, который стал её домом, её убежищем. Она уехала, забрав с собой часть его души. А Тео остался стоять один на мокром асфальте, под тусклыми фонарями, впервые не гоняясь за победой.

Впервые — проиграв не заезд.

Проиграв не сезон.

А сердце. Своё собственное. И то, которое только что так отчаянно пытался спасти.