Навстречу к тебе

В воздухе висел едкий, но привычный запах бензина, смешанный с озоновой свежестью после недавнего дождя. Утро было тяжёлым и промозглым — низкие, свинцовые облака нависли над трассой, окутывая мир серой пеленой, будто само небо замедлило дыхание перед чем-то важным. Капли стекали по металлическим конструкциям боксов, собираясь в блестящие лужи на асфальте.

Команда готовилась к выезду. Это был не рядовой заезд, а важный отборочный этап, на кону стояло многое. Механики, словно тени, сновали вокруг машин, проверяя каждый винтик, настраивая шины, шепчась в полголоса. Лица всех были сосредоточены, напряжены, каждый жест выверен. Все, кроме Тео. Он стоял в тени бокса, слегка отстранённый от общей суеты, его взгляд был прикован к той стороне трассы, где Виктория смеялась с Симоне, помогая ему с последними документами на предстоящий этап.

Она улыбалась — по-настоящему, легко, заразительно. Так, как он видел теперь всё чаще, особенно после того дня, когда они все вместе дурачились на базе. Эта искренняя, свободная улыбка Виктории, её живой смех, стали для него чем-то вроде камертона, по которому он теперь мерил свои действия. И именно поэтому ему казалось, что теперь он не имеет права оступиться. Ни в этой гонке, где каждый его манёвр будет под микроскопом, ни, тем более, в жизни, где ставки были несравнимо выше. Ошибка Тео могла стоить ей слишком дорого.

Тень выросла за спиной, а затем раздался голос, низкий, уверенный, без намёка на мягкость, прорезающий утреннюю тишину, будто лезвие.

— Теодор.

Тео вздрогнул и медленно обернулся. У ворот стоял Вильям Кавальери. Тренер. Отец Виктории. Человек, перед которым у любого, даже самого бесстрашного гонщика, чуть дрожали колени. В обычные дни он был строг, но справедлив, его авторитет не подлежал сомнению. Сейчас же, в его взгляде было что-то другое. Сдержанное, оценивающее, но не тренерское. Это был взгляд отца, который видел слишком много и слишком хорошо понимал, что происходит вокруг его дочери.

— Пройдёмся? — сказал он, не дожидаясь ответа, и повернулся, направившись вдоль мокрой трассы, где уже стояли фургоны и техника других команд.

Они шли рядом, их шаги отдавались тихим шлепком по влажному асфальту. Тишину нарушал только мерный стук дождевых капель, падающих с металлических навесов, и далёкий гул прогреваемых моторов. Воздух становился всё тяжелее, предвкушая не только старт гонки, но и неизбежный разговор.

— Слышал, — начал Вильям, его голос был абсолютно спокоен, без каких-либо эмоций, но Тео чувствовал, как каждый звук несёт в себе вес. — После того злосчастного интервью вас теперь называют "первой парой автоспорта". Как ты знаешь.

Тео стиснул зубы. Он знал, о чём речь. Одно неосторожное слово репортёра, одна случайная фотография, и вот уже таблоиды пестрели заголовками, превращая их рабочие отношения в нечто гораздо большее.

— Это было неожиданно, — честно ответил он, стараясь сохранить свой голос ровным. — Не я это планировал. Но...

— Может, и не ты, — кивнул Вильям, не глядя на него. Его взгляд был устремлён вперёд, к линии старта. — Но последствия есть. И они ощутимы. Для команды. Для Виктории. Для тебя самого. Общественное мнение — это двигатель, Теодор. Но оно может быть и тормозом, и даже обрывом.

Тео кивнул, молча. Он чувствовал, что разговор идёт именно туда, куда он давно ждал. Всю неделю он ощущал этот негласный приговор, висящий в воздухе.

— Я не собираюсь читать тебе нотации, — продолжил Вильям. — Я вижу, что между вами что-то есть. И я вижу, что она рядом с тобой изменилась — стала мягче, да, но и сильнее, более уверенной в себе. Я благодарен за это.

Он сделал короткую паузу, которая казалась бесконечной. Его взгляд наконец-то остановился на Тео.

— Но, Дор, я не могу не сказать. Если ты собираешься идти дальше... если твои намерения действительно серьёзны — сначала разберись со своей семьёй. Полностью.

Слова прозвучали не как угроза, не как гневный окрик. Как факт.

Тео глубоко вдохнул, почувствовав, как холодный воздух заполняет лёгкие.

— Я понимаю.

— Понимать мало. Ты должен быть уверен. Не на словах, а на деле. Потому что моя дочь уже не выдержит ещё одного предательства. Ни от гонок, ни от жизни, ни от человека, которому поверила. Она через многое прошла.

Тео посмотрел прямо на него. В его взгляде не было ни бравады, ни попытки понравиться, ни обычной для него лёгкой насмешки. Только спокойная, почти мрачная решимость. Он знал, о какой боли говорил Вильям, о каких шрамах. И понимал, что ставки выше, чем любая гонка.

— Я серьёзен, тренер. Не как гонщик. Как мужчина. — Его голос был низким и твёрдым, без колебаний. Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию, показывая свою готовность принять вызов. — Я знаю, что вы её оберегаете. И я не прошу вашего одобрения. Я прошу только времени, чтобы доказать, что я достоин стоять рядом с ней. Что я могу быть для неё тем, кто сделает ее счастливой.

Наступила тишина. Тяжёлая, пропитанная ожиданием. Ветер усилился, подняв с асфальта мелкие капли, кружащие в воздухе. Вильям прищурился, его глаза, проницательные и мудрые, изучали каждое слово, каждый нервный тик на лице Тео.

— Ты хоть представляешь, что её ждёт, если ты ошибёшься? — его голос стал чуть тише, но сила в нём не уменьшилась. — Какой ценой?

— Да, — коротко сказал Тео, и в этом единственном слове была вся глубина его осознания. — И поэтому не ошибусь.

На лице Вильяма появилась тень чего-то похожего на уважение. Не полное доверие, но признание силы духа. Он выдохнул, кивнул и посмотрел на трассу, где уже собирались последние участники.

— Она упрямая. Как мать. Пусть никогда не признает сходства. Всегда делает по-своему.

— Знаю, — улыбнулся Тео, и эта улыбка, впервые за разговор, была искренней, полной нежности. — Но в этом её сила.

— И твоя беда, — ответил Вильям, уже отходя. Его последние слова повисли в воздухе, словно предупреждение. — Смотри не сломайся об неё. И её.

Он пошёл прочь, растворяясь среди техники и людей, оставив Тео стоять у линии старта. В воздухе завис не только запах бензина и дождя, но и невидимый, невысказанный вызов. Гонка, которая должна была начаться через несколько минут, внезапно показалась лишь прологом к куда более сложной и важной схватке. Тео знал, что теперь ему предстоит не просто победить на трассе, но и доказать свою верность в жизни.

...

Дорога к вилле Моретти тонула в тумане, густом и тяжёлом, как предчувствие. Горные перевалы скрывались за молочной пеленой, и казалось, сам воздух не хотел впускать Тео туда, где начинались корни его семьи, где переплелись многолетние обиды и невысказанные слова. Каждый метр пути давался с трудом, проглатывая старые повороты и знакомые ориентиры, словно стирая их из памяти.

Он не сказал Виктории, куда направляется. Он знал, что она бы не позволила. Её рациональность, её забота не дали бы ему броситься в эту пасть льва, как она непременно назвала бы его отца. Только короткое, отстранённое сообщение: «вернусь вечером». Соврёт, если объяснит. Соврёт, потому что правда была слишком тяжёлой, слишком личной, и он должен был пройти этот путь один. Внутри него кипела решимость, смешанная с годами подавленного гнева и глубокой тоски.

Вилла, спрятанная за коваными воротами, стояла, как старинная крепость: массивная, мраморная, с высокими ставнями, которые всегда были закрыты, словно оберегая тайны внутри. Она пропахла воском, сигарами, дорогими, старыми книгами и прошлым – едким, пыльным, никогда не отпускающим. Тео вошёл без стука. Охрана, привыкшая к его внезапным появлениям и всегда напряжённой атмосфере вокруг него, знала, что в такие моменты лучше не спрашивать, не привлекать внимания.

Он застал отца в кабинете – огромном, душном, с тёмными панелями на стенах и полками, забитыми томами, которые, казалось, никто не читал. Лоренцо Моретти сидел за массивным столом из красного дерева, уставившись в окно. Дождь барабанил по стеклу, отражая его лицо — резкое, сухое, как выточенное из камня. Линии морщин вокруг рта и глаз были глубоки, не столько от возраста, сколько от постоянного внутреннего напряжения. Когда Тео вошёл, отец даже не обернулся, словно его появление было ожидаемым и не требовало реакции.

— Всё-таки приехал, — произнёс он негромко, его голос был глухим, как раскаты далёкого грома. — Надеюсь, это не из-за девушки.

Тео шагнул вперёд, ощущая, как внутри всё сжимается, но его голос прозвучал твёрдо, без намёка на колебания.

— Это из-за меня. Я пришёл аннулировать договор.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. Лоренцо медленно повернул голову, его глаза, холодные и пронзительные, уставились на сына.

— Какой договор? — спросил он тихо, почти вкрадчиво.

— Ты знаешь какой, — ответил Тео, не отводя взгляда. Между ними была не просто пауза, а секунда, наполненная годами недомолвок, недопонимания и скрытой боли. И всё стало ясно без слов.

Отец встал. Его движение было медленным, величественным. Он опёрся на стол, глядя на Тео в упор, его фигура казалась монументальной и неумолимой.

— Ты, значит, решил перечеркнуть всё? — в его голосе прозвучала нотка презрения. — Ради... свободы? Ради каприза, Теодор?

— Ради жизни, — ответил Тео, его голос звучал как сталь. — Ради возможности жить, а не существовать по чужому сценарию.

Лоренцо усмехнулся, но без веселья, лишь кривая, горькая линия растянула его губы.

— Этот договор — единственная причина, почему я позволил тебе сесть за руль. Единственная гарантия, что ты не повторишь...

— Нет, — покачал головой Тео, резко обрывая отца. — Единственная причина — это твой страх.

Его голос дрогнул. Не от слабости — от сдержанных летами слов, которые рвались наружу.

— Ты боялся, что я стану как она.

Лоренцо замер. На миг в глазах отца мелькнуло что-то похожее на боль, почти незаметное, тут же скрытое под маской отчуждения. Имя матери не прозвучало – оно никогда не звучало в этом доме, словно она была вычеркнута из истории.

— Твоя мать погибла, потому что не знала меры, — холодно произнёс Лоренцо, его голос стал ещё твёрже. — Она была безрассудна.

— Нет, — резко перебил Тео. — Она погибла, потому что любила трассу сильнее страха. И ты ненавидел её за это. Ненавидел за её свободу, за её страсть, которую ты никогда не мог понять, потому что сам был слишком скован. Ты любил её и ненавидел.

Отец отвернулся, шагнув к окну, спиной к сыну. Дождь за стеклом казался ещё сильнее, заглушая его следующие слова.

— Я не собираюсь обсуждать прошлое. Оно не подлежит пересмотру.

— Конечно, — сказал Тео, и в его голосе прозвучало горькое понимание. — Ты никогда ничего не обсуждаешь. Ты просто подписываешь контракты. Даже за меня. Определяешь мою жизнь, мой выбор.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Тот договор, что ты заключил с её семьёй, — это не защита, а клетка. Клетка для меня, клетка для неё, клетка для всех.

— Это порядок! — рявкнул Лоренцо, резко оборачиваясь, его лицо исказилось от внезапного гнева. — Я дал тебе имя, старт, будущее. Всё, что у тебя есть — благодаря мне! Ты должен быть благодарен!

— А всё, чего у меня нет, — спокойно, но с убийственной точностью сказал Тео, — тоже благодаря тебе. Свободы. Выбора. Возможности быть собой.

Парень подошёл ближе, сокращая последнее расстояние между ними, глаза в глаза.

— Я не хочу быть чьим-то обещанием. Не хочу жить по чужим условиям. Не хочу жениться на человеке, которого даже не люблю, чтобы ты мог спать спокойно, запертый в своём страхе.

— Теодор... — отец выдохнул медленно, его гнев сменился чем-то похожим на глубокую усталость. — Тебе не понять. Мы с её отцом...

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел фантомы прошлого.

— Мы с ним договорились ещё тогда. После... после того заезда, когда погибла твоя мать. Мы поклялись, что наши дети не сядут за руль без гарантий. Что их жизнь не будет такой же... безрассудной. Так что, вы должны пожениться, родить ребенка. Мало ли, когда трасса заберет. 

Тео усмехнулся — горько, почти с сожалением. И тут его осенило.

— А Вильям Кавальери? Он ведь был там. На той гонке.

— Да, — коротко ответил Лоренцо, его взгляд стал жёстким. — И именно поэтому я не хочу, чтобы ты оказался рядом с его дочерью. Он разрушил мою семью тогда, пусть даже неумышленно. Он был её конкурентом, её... соблазном.

— Ты всё ещё держишь в себе ту аварию, как будто она случилась вчера, — сказал Тео, его голос звучал отстранённо, как эхо. — Ты живёшь прошлым, отец. Но я — не ты. И Тори — не Вильям. Я не позволю тебе снова решать, как мне жить.

Лоренцо прищурился, его лицо снова стало непроницаемым, как камень.

— Если ты пойдёшь против договора, я лишу тебя команды. Тебя выкинут из ассоциации, я позабочусь об этом. Ты останешься ни с чем.

— Делай, — ровно ответил Тео, разворачиваясь. Его спина была прямой, негнущейся. — Забери всё. Машины, контракты, даже фамилию — если хочешь. 

Он сделал шаг к двери, его рука легла на ручку.

— Но любовь к трассе ты не заберёшь. И женщину, ради которой я перестал бояться, которую я люблю — тоже.

Теодор остановился на пороге, последний раз посмотрев на отца, который стоял неподвижно, как изваяние.

— Я больше не играю по твоим правилам, отец.

Дверь закрылась тихо, но звук был громче любого удара. Теодор Моретти ушёл, оставив за собой лишь эхо своих слов.

Лоренцо долго стоял, не двигаясь, вглядываясь в дождевые разводы на стекле, за которыми скрывался мир, который он так отчаянно пытался контролировать. На столе, среди бумаг, лежала старая, помятая фотография — трое молодых гонщиков на подиуме: он, Вильям Кавальери и между ними — улыбающаяся женщина в шлеме, обнимающая их обоих. Её глаза светились такой же безудержной страстью, какой сейчас горели глаза их сына.

Он взял снимок, сжал его пальцами до побелевших костяшек, а затем медленно опустил, словно фотография весила тонну.

— Упрямый, — прошептал он, и в его голосе, впервые за долгие годы, прозвучала неприкрытая боль. — Как и ты.

Снаружи дождь стал тише, переходя в мелкую морось, словно сама буря выдохлась. Туман начал медленно рассеиваться. А где-то там, на мокрой трассе, Теодор Моретти впервые чувствовал себя по-настоящему свободным — пусть и против всего мира, но по-настоящему живым.

...

Утро перед заездом пахло скоростью — едким, дурманящим ароматом перегретой резины, горьковатым, стальным запахом бензина и чем-то почти сладким, как ожидание. Небо, всё ещё туманное после ночного дождя, медленно прояснялось, обещая солнце, но пока лишь подчёркивало низкие, висящие над трассой облака.

Сама трасса жила своим собственным, мощным сердцем: монотонный шум генераторов, обеспечивающих работу боксов, короткие, отрывистые команды механиков, шероховатый шорох шин, прогреваемых по бетону. Это был знакомый, успокаивающий ритм, пульс их мира. Но на фоне этого ритма было и другое — то, что чувствовала Виктория. Не просто волнение. Не страх, давно ставший её привычным спутником. Что-то похожее на внутренний ток, электрический разряд, который проходил через неё всякий раз, когда Тео находился рядом, словно их невидимые поля соприкасались.

Она стояла у трейлера, где ребята готовились к выезду. На ней был официальный бейдж с именем, наушники, плотно сидящие на ушах, а волосы собраны в высокий, тугой хвост, открывающий упрямый профиль. Она выглядела как неотъемлемая часть команды – профессионально, сосредоточенно, но с присущей ей внутренней грацией. Симоне подмигнул ей мимоходом, его лицо было сосредоточено, но в глазах мелькнула дружеская усмешка. Марко, на секунду отвлёкшись от обсуждения тактики с Лукасом, махнул ей рукой. А Тео, проходя мимо, направляясь к своей машине, просто задержал взгляд. Его глаза — обычно стальные и непроницаемые на трассе — сейчас были наполнены тем тёплым светом, который, казалось, никому, кроме неё, не был виден. Он был только для неё.

— Что, опять не спала? — спросил он, кивая на едва заметные тёмные круги под её глазами. В его голосе прозвучало лёгкое беспокойство.

— Писала, — ответила она, чуть пожав плечами. — Роман почти закончен. Осталось только придумать финал. Какой-то... грандиозный.

— Не придумывай, — сказал Тео, усмехнувшись той своей самоуверенной, но обаятельной улыбкой. — Просто посмотри, как я финиширую, и опиши. Это будет грандиозно.

Она рассмеялась. Этот смех был лёгким, искренним, тем самым, что он так любил.

— Самоуверенный.

— Проверено опытом, — парировал он, его глаза искрились.

Теодор подошёл ближе — так, что она почувствовала знакомый запах его парфюма, смешанный с едва уловимым запахом горячего металла от его комбинезона и крепкого кофе, который он пил утром. Его присутствие обволакивало её, вызывая лёгкое покалывание под кожей.

— Хочешь, снова скажешь мне в наушники, когда забуду повернуть не туда? — он чуть склонил голову, и в его глазах читался вызов.

Она подняла бровь, изображая строгость.

— Боюсь, это будет считаться вмешательством в ход гонки.

— Тогда вмешивайся в мою жизнь, не в гонку, — произнёс он, и хотя на его губах играла та же лёгкая усмешка, глаза оставались серьёзными, глубокими, проницательными. Это был не просто флирт, а прямое предложение, отголосок их разговора с её отцом.

Виктория не успела ответить — в рацию подали сигнал, призывающий Тео к машине. Он кивнул ей, и, не сказав больше ни слова, повернулся к команде, его лицо снова стало сосредоточенным, готовым к битве.

Позже, когда все собрались у машин, готовясь к выезду на прогревочный круг, Виктория стояла рядом с отцом. Вильям наблюдал за ней исподлобья: в его взгляде читалось и беспокойство, и глубокая, усталая нежность, которая всегда проступала, когда речь шла о дочери.

— Ты всё ближе к трассе, чем я думал, — сказал он, его голос был низким, чуть хрипловатым.

— Это ведь наша жизнь, — ответила Виктория, не отрывая взгляда от Тео, который, склонившись в кокпите, проверял ремни безопасности. Она видела, как он сосредоточен, как его пальцы движутся с отточенной точностью.

Отец только вздохнул, этот вздох был тяжелым, полным давних воспоминаний.

— Не позволяй этой жизни сжечь тебя снова, Вик.

Она не ответила. Просто сжала губы, понимая, что он имел в виду. Понимая цену, которую они уже платили за эту страсть.

Перед самым стартом, когда рёв моторов уже нарастал, Тео вдруг вышел из машины и направился к ней. Ребята притихли — будто знали, что мешать нельзя, что в этот момент происходило что-то важное, интимное. Он стоял напротив, в своём гоночном комбинезоне, блестящем от масла и новых технологий, шлем держал в руке. Его лицо было раскрасневшимся от напряжения и азарта, но улыбался он чуть шире, чем обычно, глаза сверкали.

— Знаешь, — сказал он, его голос был глухим сквозь шум моторов, — все считают, что ты моя невеста.

— Так ведь ты сам всех убедил, — рассмеялась она, вспомнив его подколки.

— А ты не отрицаешь.

— А зачем? — пожала плечами Виктория, стараясь выглядеть невозмутимой. — Пусть думают. Это даже удобно.

Тео склонил голову, прищурившись, и в его взгляде смешались дерзость и надежда.

— Значит, невеста без кольца.

— Без кольца, без свадьбы, без обязательств, — парировала она, но улыбка выдала её, пробежавшись по губам.

— Ну, как я выгляжу? — спросил он, его взгляд скользнул по ней сверху вниз, ожидая её оценки.

— Нервный, — честно ответила Виктория, хотя в её голосе уже звенела нежность.

— Это потому что ты рядом, — отозвался Тео с той фирменной наглой усмешкой, что всегда заставляла её сердце пропускать удар.

Виктория рассмеялась, но в глазах мелькнула нежность.

— Ты слишком уверен в себе.

— А разве можно не быть уверенным, когда на финише ждёт твоя муза? — он шагнул ещё ближе, и теперь она ощущала тепло его тела, запах его перчаток, чуть пахнущих бензином и чем-то острым, знакомым, принадлежащим только ему. Сердце забилось сильнее, учащая свой ритм.

— Скажи честно, — произнёс он, его взгляд замер на её глазах, и вся лёгкость ушла, оставив лишь серьёзность. — Если я выиграю заезд, ты хоть чуть-чуть поверишь, что судьба на моей стороне?

Она прищурилась и чуть наклонила голову, оценивая его слова.

— Только если выиграешь весь сезон, Моретти. Включая финал.

Он нахмурился, делая вид, что это трагедия, но в его глазах всё равно горел огонь азарта.

— Жестокое условие.

— Зато честное, — ответила она. — Беги, романтик!

Теодор действительно пошел готовиться к гонке, которая вот-вот уже должна была начаться. Но что-то не давало ему покоя. Был какой-то странный адреналин в крови, но не тот, что обычно.

Шум трибун тонул где-то за стеной — рев моторов, голоса, отсчёт секунд до старта.
Виктория стояла у самой линии боксов, её волосы трепал ветер, пахло бензином и адреналином.

Тео уже натягивал перчатки, проверяя шлем, но, обернувшись, всё же шагнул к ней. Просто хотелось. Снова коснуться, снова прижать к себе, снова почувствовать.

— Время, — коротко бросил кто-то из механиков.

Он проигнорировал. Просто схватил Викторию за талию, притянул к себе, и на долю секунды их взгляды столкнулись — прямо, без защиты.

— Эй, — она рассмеялась, — тебе через минуту выезжать!

— Успею, — шепнул он, и, прежде чем она успела что-то сказать, его губы коснулись её губ.
Быстро. Неуверенно. Но с той самой силой, что рождается перед стартом, когда весь мир сжимается в одно биение сердца.

Виктория отстранилась — дыхание сбилось, в глазах блеснули искры. — Тео...

Теодор выдохнул, глядя прямо в неё, и улыбнулся, будто в первый раз в жизни по-настоящему понял, ради чего едет. — Пожелаешь на дорожку?

— Если ты получишь победу в финале... — её голос стал ниже, мягче, дрожащий от смеха и чего-то большего, — я выйду за тебя.

Он замер. На секунду весь шум вокруг будто исчез. Только она — в его руках, с вызовом и светом в глазах.

А потом он улыбнулся. Не нагло, не самоуверенно, а просто — тепло, искренне, почти по-мальчишески.

— Тогда считай, у меня появилась самая сильная мотивация в мире.

— Если выиграешь, я не откажу.

Он не удержался — сделал шаг, сократив последнюю дистанцию, и коснулся кончиками пальцев её подбородка, слегка приподнимая его.

— Значит, если я выиграю, получу не только кубок, — сказал он, его голос был чуть хрипловат от волнения.

Виктория уже хотела что-то ответить, но Тео вдруг снова наклонился и поцеловал её. Медленно, уверенно, с тем внутренним знанием, что это уже нельзя остановить, что этот момент был неизбежен.

Мир будто исчез — шум трибун, вспышки камер, даже фигура отца, стоящего в нескольких шагах, растворились. Был только он, его дыхание, вкус обещания на её губах, смешанный с запахом бензина и азарта. В этот поцелуй он вложил все свои надежды, все свои страхи, всё своё будущее. И Виктория ответила ему, без колебаний, всем своим сердцем, принимая этот безумный вызов.

— У меня уже есть своя победа, — сказал он негромко, его голос был хрипловатым, словно он только что пережил нечто тяжёлое, но вышел из этого победителем. Слова утонули в общем гуле, но для неё они прозвучали, как набат.

Виктория выдохнула, словно только что задержанный воздух, и её сердце забилось сильнее. Она чувствовала, как весь мир вокруг них сжимается до одной точки, до этого мгновения, до его взгляда. Она знала, что речь не идёт о сегодняшней гонке, не о кубках и подиумах. Это было нечто иное, гораздо более важное.

— Какая же? — прошептала она, еле слышно, боясь спугнуть это откровение.

Он улыбнулся — впервые так мягко, что это пронзило её до глубины души. Эта улыбка была лишена привычной самоуверенности, наглого очарования, что всегда сопутствовало Тео. Она была искренней, обнаженной, и в ней сквозила глубокая нежность, которой он никогда прежде не делился. Его большие пальцы чуть погладили её ладонь.

— Ты, Виктория.

В этот момент её захлестнуло. Все барьеры, все стены, которые она строила вокруг себя годами, словно рассыпались в прах от одного его слова, от одной этой улыбки. Она чувствовала себя одновременно потрясенной и невероятно счастливой, словно ей только что вручили нечто бесценное, хрупкое и вечное. Это не было флиртом. Это было обещание.

— И ради такой победы я готов выиграть ещё сотни гонок, — добавил он, его голос наполнился силой, которая не оставляла сомнений. Это был не пустой звук, а твёрдое намерение. Он был готов бороться. За неё.

— Моретти! — снова крикнули из боксов.

Теодор отпустил её, но не сразу. Провёл ладонью по её пальцам, задерживаясь, будто хотел запомнить. — Держи за меня кулаки, ласточка.

— Всегда, — ответила она, и он, уже надевая шлем, услышал её смех — лёгкий, как ветер перед стартом.

И в тот момент он понял: финал — это уже не гонка. Это обещание.

...

Офис Лоренцо Моретти, его отца, Тео покинул несколько дней назад, но дух этого старого мира, казалось, преследовал его. Сейчас он стоял у двери другого кабинета, пропитанного тем же запахом — дорогим табаком, старым деревом, пылью времён и незыблемой властью. Плотные шторы, тяжёлые и бархатные, почти не пропускали свет, и сквозь тонкую полоску между ними в комнату пробивался лишь блёклый луч, падая прямо на массивный стол. На нём — идеально выровненные папки с документами, бутылка дорогого коньяка, пара хрустальных бокалов и аккуратно сложенные гоночные перчатки — старый символ, старая уловка.

Тео стоял у двери, не двигаясь, чувствуя, как напряжение медленно нарастает в груди. Всё было слишком знакомо, до отвращения. Этот кабинет, этот властный голос, эта интонация — всё возвращало его в прошлое, от которого он так отчаянно пытался убежать, прошлое, которое он, как ему казалось, уже давно забыл. Он понимал, почему его пригласили сюда, и почему именно сейчас.

— Садись, Теодор, — голос раздался спокойно, даже мягко, эта обманчивая интонация заставила Тео напрячься ещё сильнее.

Перед ним, за столом, сидел мужчина в идеально сшитом костюме, с аккуратно подстриженными седеющими висками и тем же властным, оценивающим взглядом, который когда-то казался ему непробиваемым. Это был отец его бывшей невесты, человек, чьё имя Тео предпочитал не произносить, человек, который всегда держал слово, данное его отцу.

— Мы с тобой давно не виделись. С момента твоей помолвки, кажется.

— И я не думал, что увижу, — ответил Тео, не садясь. Он остался стоять, показывая, что не намерен задерживаться. Каждый его нерв кричал об отвращении к этой ситуации.

Мужчина усмехнулся. Эта улыбка не достигала его глаз.

— Твой отец отказался от тебя. Официально. Я всё знаю. Всё, что он мог отобрать. Он считает, что ты совершил ошибку, пренебрёг обязанностями.

Он поднял взгляд, чуть наклонив голову, и в его глазах блеснул холодный расчёт.

— Но я не собираюсь сидеть и смотреть, как такой талант, как ты, пропадает в команде, которая держится на энтузиазме и старых амбициях. Тебе нужно больше, Теодор. Ты достоин большего.

Тео молчал, скрестив руки на груди. Ему не нужны были его слова, чтобы знать, чего он достоин. Он знал, что всё, что мужчина скажет дальше, будет обёрнуто в тонкую бумагу "заботы", но под ней будет лежать толстый слой контроля.

— Я предлагаю тебе место, — продолжил мужчина, его голос стал чуть громче, весомее. — В команде, где есть технологии, деньги, скорость. Где ты не просто гонщик, а лидер. Мы сделаем из тебя легенду, Теодор. Недосягаемую.

Пауза. Он сделал глоток коньяка, словно наслаждаясь вкусом своего предложения.

— И да, — он чуть смягчил голос, и в нём появилась лёгкая фальшивая нотка сочувствия. — Где ты не будешь выглядеть как мальчишка, бросивший всё из-за женщины.

Тео опустил глаза. Тонкая, едва заметная улыбка тронула его губы. Это была улыбка человека, который уже всё понял.

— Значит, всё-таки об этом, — прошептал он.

— Я не осуждаю, — спокойно ответил гость. — Молодость, чувства, я понимаю. Но ты должен быть реалистом, Теодор. Мир автоспорта жесток. Он не прощает ошибок, особенно публичных. И он не прощает, когда ты бросаешь своих, ради... мимолётной страсти.

Он поставил бокал на стол, и звук хрусталя эхом разнёсся по кабинету.

— Моя дочь... она не заслуживает, чтобы её бросали вот так. Она переживает.

Тео поднял взгляд. В его глазах не было злости или возмущения. Только глубокая, всепоглощающая усталость от всего этого мира лжи и лицемерия.

— Я не бросал её. Мы оба знали, что это не любовь. Скорее передружба. Это был договор. Удобство. То, что хотели вы и мой отец. Мы оба были пешками в вашей игре.

— Возможно, — кивнул мужчина, его лицо было непроницаемым. — Но она всё ещё ждёт объяснений. Она не ребёнок, Теодор. Она взрослая женщина, которая вложила в этот договор свои надежды, своё будущее.

Он поставил бокал, и в его взгляде промелькнула тень чего-то похожего на угрозу.

— Сделай, как считаешь нужным. Но хотя бы поговори с ней. Ей больно. И... ты же не хочешь выглядеть трусом, правда?

Тео вздохнул. Медленно, сдержанно, выдыхая годами накопившееся напряжение.

— Я не убегаю.

Он подошёл к столу, положил ладонь на отполированную поверхность, и в его движении не было ни тени колебания.

— Просто... я впервые в жизни не хочу выбирать лучшую команду. Я не хочу выбирать деньги, славу, лучший контракт.

— А что же ты хочешь? — холодно спросил мужчина, его голос был сухим, лишённым всякого тепла. Он не понимал. Не мог понять.

Тео чуть улыбнулся, и эта улыбка была искренней, полной света.

— Остаться с теми, кто верит в меня, а не покупает.

Он поднял взгляд. В глазах вспыхнуло упрямое, почти детское пламя, такое же, как было у него на трассе, когда он шёл на рискованный обгон. Пламя свободы.

— У меня есть друзья. Настоящие. Есть Лукас, Марко, Симоне — парни, которые готовы драться до последнего за каждую деталь. Есть Вильям, который стал отцом, каким мой собственный никогда не был. Он учит меня не только гонкам, но и жизни. Есть команда, которая смеётся, дерётся, падает и всё равно встаёт.

Теодор сделал шаг ближе, его голос стал чуть громче, увереннее.

— И есть одна девушка. Та, ради которой я впервые понял, зачем вообще живу.

— Виктория Кавальери, — тихо произнёс мужчина, словно пробуя имя на вкус, и в этом имени прозвучало некое признание, но и доля презрения.

— Да, — спокойно ответил Тео. — Она.

— Дочь твоего наставника. — усмехнулся мужчина.

— Моя ласточка, — поправил он тихо, и в этом одном слове была вся нежность и сила, которые он чувствовал к ней.

Мужчина посмотрел на него долго, оценивающе, словно пытался разгадать головоломку, которой Теодор Моретти никогда не был.

— Знаешь, Моретти, — сказал он наконец, его голос стал чуть глубже, — Ты становишься похож на своего отца. Упрямый, гордый и... безрассудный.

— Возможно, — усмехнулся Тео. — Но, в отличие от него, я не боюсь выбирать сердцем.

Он направился к двери. Уже взялся за ручку, но замер, услышав за спиной:

— Ты хотя бы пообещай, что поговоришь с ней. С моей дочерью. Лично.

Тео обернулся. В его глазах было столько решимости, что мужчина невольно отвёл взгляд.

— Обещаю.

Он вышел, прикрыв дверь. В коридоре свет бил прямо в глаза, резкий и чистый — словно новый старт, символизирующий разрыв с тусклым прошлым.

Он вдохнул глубже, почувствовав, как лёгкие наполняются воздухом. В голове мелькали обрывки воспоминаний: смех Марко, хохот Лукаса, спокойный, надёжный голос Симоне, ругательства Вильяма за неаккуратный поворот на трассе... И Виктория — босиком, с кружкой кофе в руках, в его слишком большой рубашке, стоящая на веранде базы, улыбающаяся так, будто жизнь только начинается, будто всё самое лучшее ещё впереди.

Тео засмеялся сам себе, этот смех был полон облегчения и несгибаемой решимости.

— Да, чёрт возьми, — прошептал он, чувствуя, как его сердце наконец-то свободно стучит в груди. — Я сделал свой выбор.

И шагнул вперёд, туда, где его ждала не команда, не титул, не контракт — а она. Его Виктория. Его ласточка. Его истинная победа в жизни.