Навстречу к тебе

Утро выдалось не просто тяжелым, оно было выстраданным. Не было криков, не было слез, только звенящая, почти осязаемая тишина, которая обволакивала дом, словно саван. Она была настолько плотной, что казалось, если прислушаться, можно услышать, как стены дома, напитавшись вчерашним ужасом, отголосками криков и плеском воды, вбирают в себя эту тишину, как драгоценное, но жуткое сокровище. Это было молчание, которое не утешало, а наоборот, кричало о произошедшем, о том, что лучше бы забыть, но что въелось в память, как несмываемое пятно.

Ребята, словно стайка перепуганных пташек, перемещались по дому, стараясь не издавать ни звука. Их переглядывания были полны невысказанных вопросов, тревоги и немого сочувствия. Тренер же был воплощением внутренней бури. Мрачнее, чем грозовая туча, он не кричал, не ругался. Его гнев и страх боролись внутри, создавая гнетущее напряжение. Он ходил по дому, как человек, балансирующий на грани, между желанием защитить и жаждой наказать, между паникой и стальной решимостью. Это была мучительная борьба, которая отражалась в каждом его движении, в каждом взгляде.

Виктория, укутанная в одеяло, словно в кокон, лежала в своей комнате, пытаясь забыть ощущение ледяной воды, жжение в горле, но прошлое не отпускало. Она услышала скрип двери, почувствовала чье-то присутствие. Отец. Он заглянул, его силуэт в проеме двери был почти призрачным. Он постоял у кровати, его взгляд скользнул по её неподвижному телу, тяжелый выдох, словно попытка вырваться из тисков невысказанных слов. Он хотел что-то сказать – может, прощение, может, предупреждение, может, просто выражение облегчения – но передумал. В этот момент любое слово казалось лишним, способным лишь расколоть хрупкое перемирие. Вильям тихо прикрыл дверь, оставив её наедине с её болью и тишиной.

Внизу, в гостиной, Теодор стоял спиной к тренеру, глядя в окно, словно вглядываясь в туманное прошлое. Он почувствовал его шаги раньше, чем услышал голос. Голос тренера был низким, ровным, но в этой ровности таилась опасность.

— Ты что, вообще голову потерял? — не было крика, только ледяное спокойствие, которое было хуже любой истерики.

Тео, не оборачиваясь, ответил, в его голосе звучала горькая правда. — Если бы я потерял, Виктория бы утонула.

— Не умничай, — голос тренера стал более резким, но все еще сдерживаемым. — Я благодарен, что ты был рядом. Но дальше – ни шага. Понял? — Запрет был четким, как приговор.

Теодор медленно обернулся. В его глазах читалось упрямство. — Она взрослый человек.

— Она – моя дочь. И ей больно. Любой контакт, особенно с таким, как ты, – не поможет, а сломает сильнее.

Вильям говорил, как родитель, чье сердце разрывалось от боли за своё дитя. Для него Тео был не просто парнем, а триггером, который мог открыть старые раны. Пусть он и любил этого придурка, как родного сына.

Моретти молчал. В его молчании была борьба, но и понимание. Потом он кивнул, но в этом кивке не было полного согласия. — Хорошо, тренер. Больше не подойду.

Это было обещание, данное под давлением, но его глаза говорили совсем другое. В них горела искра неповиновения, уверенность, что он не сможет оставить её так.

Вечером Виктория не вышла ужинать. Симоне, всегда чуткий, постучал в её дверь. Тишина. Её молчание. Остальные переглянулись, чувствуя, что это личное, что не стоит вмешиваться. Но один человек не мог остаться в стороне.

Теодор. Он поднялся по лестнице, держа в руках поднос. На нем – не просто еда, а целая терапия: чай с медом, чтобы успокоить горло; шоколад, чтобы принести немного радости; конфеты, как маленькие яркие огоньки в наступающем мраке.

Он стоял у двери, прислушиваясь. Из комнаты доносился только легкий кашель. Тихо открыл.

Комната была погружена в полумрак. Мерцающая свеча на столе, ноутбук, закрытый, как символ невыполненной попытки отвлечься. Она лежала под пледом, волосы растрепаны, щеки чуть розовые от температуры – физическое отражение пережитого.

Он поставил поднос. — Я принес твоё лекарство, Кавальери.

— Это... чай и шоколад? — пробормотала она хрипло, в её голосе проскальзывала слабая ирония.

— Это мое универсальное средство. От всех болезней, кроме глупости.

Валерия тихо усмехнулась. — А ты, значит, лечишься постоянно?

— Каждый день, — ответил он, садясь рядом на край кровати. Это было не вторжение, а предложенная рука помощи.

Теодор подал ей кружку с чаем, подул, чтобы остыл. Она отпила глоток, не глядя на него, словно собираясь с мыслями. — Ты знал, что отец сказал держаться подальше, да?

Он кивнул. — Знал.

— И всё равно пришел.

— Я плохой слушатель.

Виктория чуть приподняла уголок губ. — Еще и нарушитель.

— Зато у меня совесть чиста – я тебя спас, напомню. Теперь вот лечу.

Теодор поправил ей подушку, убедился, что кружка не выскользнет. Затем, словно повинуясь внезапному порыву, протянул руку и осторожно убрал прядь блондинистых волос с её лица. Это движение было настолько мягким, настолько бережным, что в нем чувствовалась вся глубина его чувств.

— Ты всё ещё дрожишь.

— Это не из-за холода, — прошептала она, сама не зная, почему открылась. В этот момент между ними не осталось барьеров.

Он посмотрел на неё. В его глазах была усталость, глубина, и тень чего-то, чего он не мог себе позволить. — Не бойся, я рядом. Никто не войдет, я приказал.

— Ты командуешь даже здесь, да?

— Только пока ты не в форме. Потом снова можешь меня раздражать.

Виктория усмехнулась, но зевнула, и чай чуть расплескался. Он аккуратно забрал чашку.

— Ложись.

— Ты как нянька.

— Я – человек, который не хочет видеть, как ты снова исчезаешь под водой.

Девушка легла, отвернувшись к окну. Он сел рядом, молча. Затем его рука легла на её волосы, гладя их ритмично, спокойно. Это было не простое прикосновение, а успокаивающее действие, нежное, как воспоминание о детстве.

Она закрыла глаза. Дышала ровно, тихо. Он продолжал гладить, время тянулось, как сладкая мелодия. Напряжение между ними сменялось странной, тихой нежностью.

— Ты ненормальный, — пробормотала она сквозь сон.

— Знаю. И всё равно останусь.

Теодор улыбнулся. Накрыл её одеялом, задержался на мгновение, глядя на её лицо. — Спи, Кавальери. Всё под контролем.

Но, выходя из комнаты, он знал: ничего уже не под контролем. Ни у него, ни у неё. И у того, кто запретил. В этом доме зарождалась буря, которую уже невозможно было остановить.

...

Утро на гоночной базе обычно начиналось с оглушительного рева моторов, предвещающего начало очередного дня, полного скорости и адреналина. Но сегодня царила тишина. Не та уютная, мирная тишина, а гнетущая, напряженная, словно сама база замерла, переживая что-то настолько значительное, что даже ревущие машины молчали. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь жалюзи, ложились на стол, освещая пустую чашку с засохшей каплей чая – немым свидетелем ночного визита.

Виктория приподнялась, одеяло сползло на пол, открывая её. На подушке остался след его ладони, мягкое напоминание о ночи. Воздух был наполнен знакомыми ароматами: медом и жасмином – её чай, запах, который должен был успокаивать, и бензином с мужским парфюмом – его. Запах, который теперь, после вчерашнего, вызывал смешанные чувства. Она села, уткнувшись ладонями в лицо, пытаясь отстраниться от реальности. Все было как сон: тихий голос, рука, ласково гладящая волосы, тепло его присутствия рядом. Но это был не сон. И это её злило.

— Чёрт, Кавальери, ты опять попалась, — пробормотала она, обращаясь к себе. Она ненавидела слабость, особенно свою, ту, что заставляла её цепляться за моменты утешения, за чью-то заботу, когда она так отчаянно хотела быть сильной. Вчерашний инцидент выбил её из колеи, обнажил уязвимость, которую она так старательно скрывала.

На кухне царил обычный утренний хаос, но теперь он казался чужим, далеким. Аромат кофе и омлета, спор Симоне и Лукаса о ключах – все это было привычно, но Виктория прошла мимо, быстро, будто боялась встретить чей-то взгляд. Особенно взгляд Тео.

— Доброе утро, звезда, — сказал Симоне, его улыбка была теплой, но немного тревожной.

— Доброе. Где папа? — вопрос вырвался сам собой, стремление найти хоть какую-то опору в привычном.

— На трассе с Дором. Гоняют с самого рассвета.

Виктория кивнула, налила себе кофе, и долго смотрела на отражение в тёмной поверхности кружки. Она искала ответ, но находила лишь искаженный образ самой себя, отражение своих противоречивых чувств.

На трассе было шумно. Пыль, рев моторов, крики механиков – обычный, привычный звук для этого места. Тренер стоял у ограждения, сосредоточенно делая пометки. А на поле, в вихре скорости, был Теодор. Он был другим. Собранным, отточенным, резким, как лезвие. Каждый поворот, каждый тормозной занос – выверен до миллиметра. Но в его движениях была злость. Сдержанная, холодная, направленная внутрь, словно он пытался выжечь что-то из себя.

Тренер заметил это. — Моретти! Ты не на войне!

— Я просто работаю, тренер, — крикнул Тео, не останавливаясь, словно пытаясь заглушить эти слова ревом мотора. Секунда – и мотор снова взвыл, подтверждая, что это не просто тренировка, а способ не думать, способ забыть.

Виктория пришла позже. Вильям, увидев её, нахмурился, но промолчал, понимая, что сейчас не время для упреков. Она села на трибуну, открыла ноутбук – её привычное прикрытие. На самом деле она не писала. Она просто смотрела, как он ездит. Каждое его движение отзывалось в ней странным, болезненным эхом. Он вёл машину, как будто спасал кого-то. Как будто снова тащил её из воды, из её собственной беззащитности.

Когда заезды закончились, Теодор вышел из машины, снял шлем. Пот струился по шее, он откинул волосы назад, поднял глаза – и увидел её. На мгновение, казалось, весь шум стих. Он не подошел. Не кивнул. Просто посмотрел – прямо, долго, так, будто между ними проходила невидимая черта, через которую он не имел права шагнуть. Она выдержала его взгляд. И отвела глаза первой, не в силах больше выдерживать это молчаливое противостояние.

День тянулся мучительно медленно. Ребята хохотали, шутили, строили планы на выходные, но между Викторией и Тео теперь витало напряжение, которое чувствовали все.

— Вы поссорились? — спросил Симоне в обед, пытаясь разрядить атмосферу.

— Нет. Просто..., — Виктория замялась, глядя на ноутбук. — Некоторые вещи лучше не продолжать.

— А может, наоборот – не надо прерывать?

Она усмехнулась. — Ты романтик без шансов, Симоне.

Он пожал плечами и ушел, а она осталась одна, вновь погруженная в свои мысли.

Вечером Виктория вышла к бассейну. Солнце садилось, отражаясь в воде, создавая причудливые узоры. Она подошла к самому краю, присела, скрестив ноги. Страха больше не было. Только странная, гнетущая пустота.

— Пришла, — раздался за спиной знакомый голос.

Она не обернулась. — Ты же не должен со мной разговаривать.

— Я вообще много чего не должен, — сказал Тео тихо. — Но делаю.

Он стоял в паре шагов. Тень от его фигуры ложилась на воду, как немой укор.

Виктория вздохнула. — Ты тогда остался. Хотя я тебя не просила.

— Я не жду приглашений, если дело касается жизни.

Девушка усмехнулась, глядя в отражение. — Я не про воду.

— Я тоже.

Тишина. Только звук вечернего ветра и тихий шелест хвои. Она повернулась, посмотрела на него. В глазах Тео не было привычного вызова, ни иронии. Только усталость и – забота. Та самая, от которой она бежала всю жизнь.

— Спасибо за чай. И за то, что не дал утонуть, — в буквальном смысле.

— Ты опять шутишь.

— Это мой способ не срываться.

Теодор кивнул, не приближаясь. — Хорошо. Тогда будем считать, что я просто нарушил приказ ради профилактики.

Она улыбнулась – коротко, с грустью. — И что теперь, Моретти? Ты вернёшься к своим трассам, а я – к своим историям?

— А что, если я – уже часть твоей истории?

Виктория не ответила. Просто встала, обошла его, и тихо сказала, проходя мимо. — Тогда постарайся не стать её концом.