Глава 18
После разговора с матерью Виктория чувствовала себя выжатой, как лимон, из которого выжали последние капли сока. Голос той женщины всё ещё стоял в ушах — холодный, упрямый, давящий, как плита, и каждый звук отдавался эхом в её измученной душе. Она даже не заметила, как вышла из кабинета и опустилась прямо на ступеньках крыльца, сжимая в руках старый, тяжелый телефон, словно пытаясь выдавить из него остатки негатива.
Мир будто стал глухим, приглушенным, потерял свои яркие краски. Сердце билось быстро, но без привычного ритма, хаотично и болезненно. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы никто не мог её найти, чтобы ничьи ожидания не давили на неё.
И именно в этот момент, когда она чувствовала себя совершенно одинокой, рядом с ней опустилась чья-то рука с банкой колы.
— Если сейчас её запустить в стену, взорвётся красиво, — раздался насмешливый, но мягкий голос Симоне.
Виктория обернулась — а за его спиной уже стояли остальные. Парни переглядывались, явно что-то задумав, в их глазах горели озорные огоньки.
— Так, Вики, у нас к тебе предложение, — сказал Марко, нарочито серьёзным тоном, пытаясь сдержать улыбку.
— Я сейчас вообще не в настроении, — устало ответила она, не глядя на них.
— А мы и не спрашивали, — вмешался Теодор, опираясь о перила крыльца, его фигура была расслабленной, но взгляд — внимательным. Только тогда Виктория подняла взгляд.
На губах играла знакомая, раздражающе-уверенная ухмылка.
— Собирайся. Пять минут. Будем спасать твоё настроение.
Поздний вечер. Коттедж команды, обычно такой тихий и скучный в эти часы, теперь гудел, как встревоженный улей.
На кухне пахло чем-то удивительным и совершенно невероятным — смесью шоколада, свежего теста и чего-то явно сгоревшего, что придавало этому букету ароматов особую пикантность. Марко бегал с полотенцем, пытаясь потушить небольшое возгорание на плите, Симоне старательно пытался оттереть стол от муки, которая покрывала его толстым слоем, а Лука, вооружённый гитарой, громко орал припев какой-то старой итальянской песни, совершенно не попадая в ноты, но с непередаваемым энтузиазмом.
Виктория, войдя в комнату, не удержалась от смеха, прикрыв рот ладонью. Это было так неожиданно, так по-детски, так нелепо и так... чудесно.
— Что тут вообще происходит? — спросила она сквозь смех.
— Твоя терапия, синьора! — торжественно объявил Симоне, стуча ложкой по кастрюле, словно дирижёр, призывающий к вниманию.
— Пицца, кексы и полный бардак, — добавил Марко, сдувая муку с лица. — Наш фирменный рецепт от плохого настроения. Специально для тебя.
Теодор стоял у плиты, жаря что-то на сковороде, сосредоточенно и умело. Впервые — без гоночной формы, без той маски хладнокровного, неприступного спортсмена, которую он носил всегда. Просто парень в домашней футболке, с закатанными рукавами и чуть растрёпанными волосами, от которого исходила какая-то непривычная теплота. Он бросил быстрый взгляд на Викторию, но ничего не сказал — только чуть кивнул, будто говоря "всё под контролем, можешь расслабиться".
Она кое как смогла отвести от него восторженных глаз.
Началось настоящее веселье.
Через полчаса кухня превратилась в поле битвы, где вместо пуль летела мука, а вместо снарядов — куски теста. Мука летела во все стороны, оседая на мебели, волосах и одежде. Тесто оказалось на потолке, прилипнув к люстре, а кто-то (возможно, Лука, который был особенно неуклюж) пытался крутить пиццу в воздухе, пока она не упала прямо на голову Симоне, который ошарашенно замер.
— Ребята, вы — катастрофа, — смеялась Виктория, вытирая слёзы радости, которые текли по её щекам. Это был смех, которого она не позволяла себе очень давно.
— Катастрофа с кулинарными амбициями, — добавил Тео, ставя перед ней тарелку с аккуратно разложенными кусками только что испечённой пиццы.
— Ты это сам сделал? — Виктория с удивлением посмотрела на него.
— Я — чемпион, помнишь? Я выигрываю везде, даже на кухне, — в его глазах блеснул озорной огонёк.
— А вот и нет! — вмешался Марко, весь перепачканный мукой. — Я лучше всех тесто раскатываю!
— Ты его съедаешь, не раскатываешь, — хмыкнул Симоне, пытаясь оттереть пиццу с головы.
Музыка заиграла громче — кто-то включил колонку, и кухня превратилась в маленький импровизированный клуб. Лука играл на гитаре, Виктория танцевала с Симоне, потом с Марко, потом — со всеми по очереди, чувствуя, как каждый танец сбрасывает с неё груз последних дней. Даже Тео, который обычно держался на расстоянии, позволял себе улыбку, а пару раз она даже видела, как он покачивает головой в такт музыке.
Когда шум немного стих, Виктория села на подоконник, держа в руках бокал с соком, наслаждаясь моментом. Ребята всё ещё смеялись, спорили, кто испортил первый противень с пиццей, но атмосфера была лёгкой, тёплой, почти семейной.
Она смотрела на них — и в груди впервые за долгое время было легко, спокойно, словно тяжёлый камень упал с души.
— Спасибо, ребята, — сказала она тихо, но искренне, и её голос был полон настоящей благодарности.
Симоне повернулся к ней, подмигнув.
— Вот, другое дело. Мы не дадим тебе снова хандрить.
— Да, Кавальери, ты теперь часть экипажа, а у нас не ноют, — добавил Тео, проходя мимо с пустыми тарелками.
Она усмехнулась.
— Да-да, капитан. Я поняла.
Позже, когда все разошлись по комнатам, уставшие, но довольные, Виктория ещё долго сидела у окна. Внизу — редкие огни трассы, тихое шуршание ночного ветра в верхушках деревьев.
Она вдруг подумала, что, возможно, впервые за много лет чувствует себя не чужой.
Не писательницей, спрятавшейся от мира, не дочерью, бегущей от ожиданий, не беглянкой, преследуемой прошлым.
А просто собой — среди этих шумных, глупых, добрых ребят, которые умели возвращать жизнь в самые мрачные вечера, которые своими простыми действиями могли подарить настоящее чудо. И это чувство было дороже всех наград и похвал, всех тиражей и признаний.