Глава 17
Трасса дышала тишиной послеполуденного зноя. Редкий ветер едва шевелил флаги, лениво покачивая их из стороны в сторону, а солнце клалось мягким золотом на ряды гоночных машин, припаркованных у ангаров, отражаясь в отполированных корпусах. После обеда ребята разошлись по своим делам, оставив позади запах бензина, прогретого асфальта и ту самую тягостную недосказанность — ту, что витала между Викторией и Теодором уже несколько дней, отравляя воздух напряжением.
Она сидела на трибунах, как всегда, с ноутбуком на коленях, пытаясь сосредоточиться на работе, но мысли постоянно возвращались к той ночной прогулке, к словам Симоне, к взгляду Теодора. Она чувствовала его присутствие, даже не видя его. И это её раздражало.
Именно тогда она и услышала его шаги. Не гулкие, как обычно, а чёткие, уверенные, размеренные — узнаваемые из тысячи. Она даже не поднимала головы, но уже знала, что это он.
— Пишешь? — его голос прозвучал без тени эмоций, только усталость и сталь, отточенная годами, как лезвие бритвы.
— Да. Что-то вроде заметок, — ответила она, не отрываясь от экрана.
— Про гонки? — спросил он, словно не проявляя особого интереса.
— Про людей. О которых гонки сделали такими, какие они есть, — уточнила Виктория, и в её словах прозвучала скрытая провокация.
Теодор стоял рядом, глядя на трассу, словно пытаясь найти в ней ответ на какой-то вопрос. Казалось, он собирался что-то сказать, что-то важное, но сдерживал себя, словно боролся с самим собой.
Минуту, две — тишина, нарушаемая только шелестом ветра и шуршанием страниц блокнота, в котором она делала пометки.
Потом его голос прозвучал иначе — жёстко, слишком уверенно, словно он выносил приговор.
— Симоне стал ошибаться на поворотах. Вчера чуть не вылетел с трассы.
Она медленно подняла взгляд, нахмурившись.
— И что? — спросила она, стараясь понять, к чему он клонит.
— Что? Виктория, ты не видишь очевидного? Он отвлекается. Ты отвлекаешь его, — отрезал Теодор.
Девушка моргнула, не сразу поняв, что он имеет в виду.
— Ты серьёзно? — спросила она, не веря своим ушам.
— Более чем. Команда только возвращается в форму, после всех передряг. Если кто-то не может сосредоточиться — страдают все. И я не позволю, чтобы ваши... отношения... мешали делу, — заявил Теодор, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза.
Её дыхание сбилось. Внутри будто хлестнула ледяная волна обиды.
— Наши «отношения»? Симоне — мой друг! — возразила она, пытаясь сохранить спокойствие.
— Дружба, поцелуи под луной, прогулки по ночной трассе — отличная "дружба", Виктория, — прошипел Теодор, и в его голосе прозвучала неприкрытая ревность.
Его слова резали, как осколки стекла, раня её самолюбие.
Она резко встала, подходя ближе к нему, чтобы он почувствовал её гнев.
— Ты не имеешь права вмешиваться!
— Имею, если речь идёт о моей команде, — парировал Теодор, не отступая.
— Не ври, Тео! Речь не о команде, а обо мне! Ты злишься, потому что тебе плевать на Симоне, тебе просто не нравится, что он рядом со мной! — выпалила Виктория, и в её голосе звучало отчаяние.
Теодор прищурился, стиснув челюсть так, что на скулах заиграли желваки.
— Ты слишком высокого мнения о себе, — процедил он сквозь зубы.
— А ты слишком труслив, чтобы признаться, что тебя наконец-то кто-то заинтересовал! — выкрикнула она, больше не в силах сдерживать свои эмоции.
Она шагнула к нему почти вплотную, так, что между ними почти не осталось места.
Он тоже сделал шаг — их дыхание смешалось, создавая невидимую связь.
Воздух между ними был натянут, как струна, и готов был сорваться в любую секунду, превратившись в яростный взрыв.
— Ты ничего не понимаешь, Виктория. Я просто... — он оборвал себя на полуслове, отвёл взгляд, словно не в силах выдержать её пристальный взгляд.
— Что? Переживаешь за всех подряд или только за меня, когда тебе это удобно? — язвительно спросила она, пытаясь задеть его за живое.
Виктория резко отвернулась, собираясь уйти, но, не рассчитав, споткнулась на лестнице — каблук соскользнул с гладкой ступеньки, и она потеряла равновесие, едва не ударившись о бетонную стену.
Теодор среагировал быстрее, чем успел подумать — его рука молниеносно легла на стену рядом с её головой, преграждая путь к падению, вторая крепко удержала её за локоть, не давая упасть.
Они замерли в неестественной позе, словно их запечатлел фотограф.
Так близко, что чувствовали тепло дыхания друг друга, слышали бешеное биение сердец.
Ни он, ни она не двинулись, словно боялись разрушить это хрупкое равновесие.
Мир будто застыл, оставив только этот момент, эту близость, и звук их учащённого дыхания.
— Ты могла бы сказать "спасибо", — тихо сказал он, нарушая тишину.
— Мог бы отойти, — прошептала она в ответ, не поднимая глаз.
Теодор не двинулся, продолжая удерживать её.
Наоборот, его взгляд стал тяжелее, внимательнее, словно он впервые увидел её по-настоящему, словно разглядел что-то важное, что раньше ускользало от его внимания.
Но тишину неожиданно прервал знакомый, суровый голос:
— Что здесь происходит?
Оба вздрогнули, словно их застигли на месте преступления.
На верхней площадке стоял тренер, отец Виктории. Лицо — каменное, не выражающее никаких эмоций, взгляд острый, как лезвие, пронизывающий насквозь.
Теодор резко отступил, словно освобождаясь от наваждения. Виктория сделала шаг в сторону, выпрямляясь и стараясь придать своему виду невозмутимость.
— Ничего, просто... — начала она, пытаясь объяснить ситуацию, но отец перебил её резким жестом:
— Потом объяснишь. Сейчас иди. Мать звонила, просит тебя к телефону. Срочно.
Она замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах.
Мать.
Только не сейчас, когда всё так запуталось.
Теодор отвернулся, словно пряча свои эмоции, стараясь скрыть то, что происходило в его душе.
А Виктория прошла мимо, не сказав ни слова — только мельком взглянув на него.
В её глазах не было ни злости, ни страха, только усталое понимание, что разговор между ними ещё не окончен, что им ещё предстоит столкнуться лицом к лицу с правдой.
Он смотрел ей вслед, сжимая в кулак руку, которой секунду назад удерживал её от падения. Пальцы всё ещё помнили её тепло, её хрупкость.
За дверью офиса тренера громко звонил телефон. Старый, стационарный аппарат, с раздражающей трелью, от которой хотелось выть.
И Виктория впервые за долгое время почувствовала — не от гнева, не от стыда, а от мучительного бессилия, как в ней снова поднимается тот самый иррациональный страх, который она так долго и упорно пыталась спрятать, похоронить глубоко в себе.
Страх потерять контроль.
Над машиной.
Над жизнью.
Над собой.
И, возможно, над тем, что ещё только зарождалось в её сердце.
...
Телефон в отцовском кабинете звенел пронзительно, будто пытался прорезать не только воздух, но и тонкую корку её самообладания. Каждая трель отдавалась эхом в голове, усиливая головную боль и накаляя нервы до предела. Виктория стояла у двери, сжимая кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы. Отец уже вышел на улицу, оставив за собой короткое, но ёмкое предупреждение:
— Не срывайся.
Но она знала — сорвётся.
Иначе просто не умела. Слишком долго держала всё в себе.
Она сняла трубку, сделала глубокий, судорожный выдох, пытаясь успокоиться.
— Алло.
— Виктория? Наконец-то! Я думала, ты умерла! — голос матери, громкий, с тем самым дребезжащим, надрывным оттенком драматизма, от которого у Виктории всегда сводило челюсть, звучал словно гром среди ясного неба.
— Мама, я жива. Просто занята, — ответила Виктория, стараясь говорить спокойно, но внутренне уже кипела.
— Занята? Чем? Опять этими своими "романами"? — в голосе матери прозвучала неприкрытая ирония. — Я тут получаю звонки от прекрасного молодого человека, который приезжал к тебе — между прочим, с серьёзными намерениями! А ты его позорно выставила за дверь!
— Ты подослала ко мне жениха! С которым я почти не знакома, тебе там бизнес все мозги пробил?! — Виктория закатила глаза, так что по вискам пробежала острая боль, и сжала трубку сильнее, чтобы не разнести её вдребезги. — Ты вообще слышишь себя?! Это же безумие!
— Я слышу, что ты теряешь время! — мать повысила голос. — Девушке твоего возраста нужно думать о будущем, о стабильности, а не бегать среди бензина и масла, и пачкаться! Этот молодой человек — отличная партия. Он говорил, что у тебя сложный характер, но я сказала, что это от нервов после вашей аварии.
— Нервов?! — голос Виктории стал дрожать, выдавая её гнев. — Ты решила, что со мной можно обращаться, как с товаром?! Продавать меня, как на рынке?!
На том конце повисла секундная тишина. Мать, как обычно, замерла перед бурей, чувствуя её приближение.
— Не начинай истерику, Виктория. Я просто забочусь о тебе. Сколько можно одной? Тебе нужна стабильность. Семья. Мужчина рядом. Кто-то, кто позаботится о тебе.
— Мне не нужен "мужчина рядом"! — выкрикнула она, и её голос сорвался на крик. — Мне нужно, чтобы вы все оставили меня в покое! Чтобы перестали решать за меня!
Эхо её крика отозвалось от стен кабинета.
Где-то в коридоре кто-то замер — слышно было, как хлопнула дверь, и шаги удалились. Наверное, кто-то из парней.
— Ты опять грубишь, — холодно сказала мать, и в её голосе появилась та самая ледяная отстранённость, которая всегда ранила Викторию сильнее криков. — Всё из-за этого твоего отца. Он научил тебя быть резкой, бестактной. Ты думаешь, если стала добиваться всего сама, то можешь решать, как жить? Будто не член семьи?
— Да, думаю! — Виктория чувствовала, как внутри всё кипит, как грудь сдавливает от злости и боли, от бессилия. — Потому что это моя жизнь, мама! Не твой сценарий, не твои игры! Я больше не обязана никому ничего доказывать! Я сама выбираю!
— Тебе всего двадцать три, Виктория. Ты не знаешь, что хочешь от жизни, — голос матери звучал пренебрежительно. — Ты просто прячешься от реальности. Особенно в своих книжках, которые не имеют ничего общего с настоящей литературой.
— Ты кроме, как учебника за третий класс, больше никогда ничего не читала, мама. Не говори мне, что разбираешься в литературе. Даже если вдруг, ты мне термин из философии второго курса назовешь, я не поверю, что ты можешь понять её. — язвительно ответила Виктория. Да, это было правдой. Мать не любила литературу. Ни одной книги в жизни не прочитала. — Я знаю одно: если ты и дальше будешь лезть в мою жизнь со своими "партиями" и советами, я уеду. Так далеко, что ты никогда меня не найдёшь. Ни ты, ни отец, ни кто-либо ещё! — это было не просто угрозой, это было отчаянным обещанием.
Молчание. Только её собственное дыхание, сбивчивое, как после изнурительного забега.
Потом мать холодно сказала, без тени эмоций:
— Ты всегда была неблагодарной. Если я тут одна умру, это будет на твоей совести.
И бросила трубку.
Щелчок в динамике прозвучал, как выстрел, оглушая её, заставляя вздрогнуть.
Виктория стояла посреди кабинета, сжимая телефонную трубку так, что побелели пальцы. Костяшки на руках выступили, тонкая кожа натянулась.
В ушах звенело, словно после удара. Сердце колотилось в горле, мешая дышать.
Она медленно поставила трубку на место, словно боясь, что она вновь зазвонит, и закрыла глаза.
Всё тело дрожало — от усталости, от нахлынувшей злости, от бесконечного цикла, в котором она будто застряла навсегда, не в силах вырваться.
За дверью раздался осторожный стук.
— Вик? — голос отца, сдержанный, обеспокоенный.
Виктория не ответила, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты в порядке?
— Да, — хрипло сказала она, голос звучал чужим. — Просто... надоело. Всё.
И впервые за долгое время, после всего пережитого, после всех масок, которые она носила, не сдержала слёзы.
Тихие, злые, почти беззвучные, они медленно текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Это были слёзы не от слабости, а от истощения, от борьбы, от которой она устала.
Виктория поняла, что мать узнала, что она у отца. Она знала — теперь мать не остановится. Она будет продолжать пытаться контролировать её жизнь, пока Виктория не даст ей отпор.
А значит, придётся решать самой, куда ехать, с кем быть, и кто она такая на самом деле. Придётся взять свою судьбу в свои руки.
И где-то глубоко внутри — на фоне боли и злости — теплилась маленькая, но упрямая мысль: если уж уезжать, то только туда, где ветер встречает тебя лицом, не давая оглянуться назад, а не прошлое, которое всегда норовит нагнать тебя.
Туда, где можно будет начать всё с чистого листа.