Глава 16
Вечер опустился на базу тихо и осторожно, словно крадущийся зверь, редкое состояние покоя для этого места, где обычно воздух звенит от рева моторов и громких голосов. Трасса, освещённая мягким, рассеянным светом немногочисленных фонарей, казалась безжизненной рекой асфальта, застывшей в ожидании нового дня.
Всё, что оставалось — это тихий шелест ветра, перебирающего травы, и далёкие, приглушенные звуки моря, доносившиеся издалека, будто само время решило на пару часов притормозить, дать передышку этому бешеному миру скорости.
Виктория вышла на улицу, плотнее укутавшись в старый, мягкий свитер отцовского кроя, и глубоко вдохнула прохладу ночного воздуха, наполняя лёгкие свежестью и тишиной. Она устала — не физически, тело было измотано недавней уборкой и бессонными ночами, но устала внутренне, от переизбытка впечатлений, слишком много мыслей, слишком много строк, слишком много эмоций, бурлящих в её голове, требующих выхода. Ночью слова переставали слушаться, отказывались складываться в осмысленные предложения, а голова гудела от недосказанности, словно улей, полный взбудораженных пчёл.
Из темноты, словно материализовавшись из ночного тумана, вынырнула знакомая фигура.
— Не спится? — тихо спросил Симоне, приближаясь к ней. Его голос был мягким, успокаивающим.
— Ты тоже не спишь, — ответила она, почувствовав, как уголки её губ невольно растягиваются в слабой улыбке.
— Мне всегда трудно заснуть после гонок. Даже если они только в голове, — он пожал плечами, словно извиняясь. — Всегда нужно время, чтобы сбросить скорость.
Он остановился рядом, держа руки глубоко в карманах куртки, словно пытаясь согреться.
— Пойдём прогуляемся? — предложил он, глядя на неё с нескрываемой симпатией.
— По трассе? Ночью? — удивилась она, приподняв брови.
— Самое безопасное время. Ни одного безбашенного гонщика в радиусе километра, — усмехнулся Симоне.
Виктория тихо засмеялась, отчего усталость на мгновение отступила, но всё же кивнула, соглашаясь на его предложение.
Они пошли вдоль стартовой линии, медленно и неторопливо, словно старые друзья, хорошо знающие друг друга. Асфальт под ногами был ещё тёплым, сохранившим в себе тепло дневного солнца, приятно согревая ступни сквозь тонкую подошву ботинок.
Фонари, расположенные вдоль трассы, отражались в металлических бордюрах, создавая причудливые блики, а тень Виктории скользила рядом с тенью Симоне, сливаясь с ней, будто они уже давно шли вместе по жизни, не первую жизнь, разделяя общие радости и печали.
— Странное чувство, — тихо произнесла она, нарушая тишину. — Когда трасса пустая, будто всё замирает, затихает. Как перед самым важным вдохом, перед прыжком в бездну.
— Это и есть момент истины, — ответил Симоне, его голос звучал задумчиво и серьёзно. — Когда ты остаёшься один на один с дорогой. Без шума трибун, без развевающихся флагов, без оглушительных аплодисментов толпы. Только ты и эта чёртова линия. И больше ничего.
Она посмотрела на него, пытаясь разглядеть в полумраке его лицо, и в этом спокойствии, в этой уверенности, исходящей от него, было что-то по-настоящему притягательное. Не страсть, не буря эмоций, не взрыв адреналина — а тишина, гармония, в которой внезапно захотелось остаться, раствориться.
— А у тебя бывают страхи, Симоне? — вдруг спросила она, нарушая тишину.
Он усмехнулся, словно вспоминая что-то забавное.
— Каждый день. Но мы ведь не обязаны быть бесстрашными, правда? Главное — ехать, несмотря на них, несмотря на страх, на сомнения, на всё, что пытается тебя остановить. Иначе зачем вообще жить?
— Громкие слова для гонщика, — заметила она с иронией.
— А ты думала, мы все бездумные искатели адреналина? — Он чуть улыбнулся, глядя на неё с укором. — На самом деле, каждый из нас просто бежит от чего-то.
Они остановились у белой линии старта, месте, где рождаются мечты и рушатся надежды. Тишина легла плотным, убаюкивающим одеялом, ветер нежно коснулся её волос, словно ласковое прикосновение.
— А ты от чего бежишь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза, стараясь разгадать тайну, скрытую в его душе.
Симоне посмотрел на неё серьёзно, его взгляд стал мрачным и сосредоточенным.
— От тишины. Когда мотор не рычит, когда скорость перестаёт оглушать — я слышу себя. И это страшнее всего. В тишине я сталкиваюсь лицом к лицу со своими демонами.
Виктория молчала, глядя вдаль, на изгиб трассы, теряющийся в темноте, словно дорога в никуда.
— А ведь ты другой. Не такой, как остальные. Ты не помешан на скорости, не одержим победой.
— Это плохо? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога.
— Нет. Просто неожиданно, — честно ответила Виктория.
Он задумчиво провёл рукой по холодному металлическому ограждению, словно ища опору.
— Знаешь, когда-то я мечтал быть гитаристом, создавать музыку, покорять сцену. Но отец сказал: «Учись и выбирай спорт» — Он замолчал на мгновение, и в его глазах появилась печаль.
Он усмехнулся без радости, и в этом смехе слышалась горькая ирония судьбы.
— Так и стал жить на скорости, хотя мечтал о нотах.
Виктория вдруг почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. Ей вдруг стало жаль этого талантливого, но несвободного человека.
— А теперь я понимаю, почему я тебя уважаю, — сказала она мягко, коснувшись его руки. — Ты не прячешься за скоростью. Ты просто ищешь в ней смысл. И ты находишь этот смысл.
Симоне посмотрел на неё. Долго, внимательно, так, будто впервые видел её по-настоящему, будто она только что открылась ему с новой, неожиданной стороны.
— А ты — не просто писатель. Ты... переводчик человеческой боли. Только делаешь это красиво.
Она рассмеялась, тихо, почти шёпотом, пытаясь скрыть смущение.
— Переводчик боли — звучит как диагноз.
— Нет. Как талант, — серьёзно ответил Симоне.
Их взгляды встретились в полумраке ночи. И в этот момент всё вокруг будто растворилось, перестало существовать — трасса, ночь, холодный ветер, даже далёкие звёзды. Было только это мгновение, это электрическое напряжение, эти два человека, связанных молчаливым пониманием, сочувствием.
Он сделал неуверенный шаг ближе, нарушая личное пространство.
Она не отстранилась, не испугалась. Осталась стоять, пытаясь что-то почувствовать.
Симоне протянул руку, словно в нерешительности, коснувшись её щеки кончиками пальцев.
Виктория закрыла глаза.
Мир на секунду замер, дыхание затаилось, всё замерло в ожидании... и в этот самый миг, словно гром среди ясного неба, издалека донёсся приглушенный звук шагов.
Они резко обернулись, словно их застигли на месте преступления.
На трибунах, в полумраке льющегося сверху света фонаря, стоял Теодор.
Сигарета тлела в его пальцах, освещая его лицо, но глаза оставались тёмными, непроницаемыми.
Он не сказал ни слова.
Просто стоял и смотрел на них с непонятным выражением.
Виктория резко отступила назад, словно её обожгли.
Симоне опустил руку, в его взгляде мелькнуло что-то вроде сожаления, разочарования.
— Пора возвращаться, — тихо сказала она, стараясь не смотреть на Тео, не объясняя, почему вдруг передумала.
Они пошли в сторону базы, медленно и неторопливо, не говоря больше ни слова. Тишина между ними стала тягостной и напряжённой.
А Теодор остался стоять на трибунах, наблюдая, как они уходят вдвоём по трассе.
В его взгляде не было гнева, только глухая боль, и то самое чувство, что жжёт сильнее скорости, что способно свести с ума, — ревность, от которой не спрячешься даже за самым мощным двигателем, даже за рулём самой быстрой машины.