Глава 15
Солнце, казалось, решило лично отомстить за все ночные излишества, и било прямо в глаза, просачиваясь сквозь неплотно задвинутые шторы ослепительными золотыми кинжалами. Боль в висках отозвалась глухим, пульсирующим эхом, словно по голове стучали маленькие молоточки. Виктория застонала, инстинктивно прикрываясь подушкой, пытаясь отгородиться от назойливого света и звуков наступающего дня. Голова была неподъемно тяжёлой, губы пересохли до состояния наждачки, на языке ощущался неприятный, горьковатый вкус вина и чего-то ещё – воспоминаний, которые, увы, не спешили растворяться вместе с остатками алкоголя.
Она перевернулась на бок, пытаясь найти более удобное положение, и зажмурилась крепко-накрепко. Но даже за закрытыми веками перед глазами стоял один-единственный образ — он. Теодор. Его тёмные, грозовые глаза, прожигающие её насквозь. Его рука на её спине, обжигающая сквозь ткань. Его тихое, почти шепчущие в самое ухо: «Ты катастрофа, Кавальери...» И её собственное дерзкое: «А я — твоя ошибка». Вся ночь словно фейерверк вспыхивала в голове, оставляя за собой не только похмелье, но и странное, незнакомое послевкусие. Чувство, которое она давно не испытывала, а может, и никогда.
— Прекрасно, — пробормотала она в подушку, её голос был хриплым и недовольным. — Катастрофа — так катастрофа. Теперь ещё и с головной болью.
Едва эта мысль оформилась, послышался деликатный стук в дверь.
Она приподнялась на локтях, запутавшись в простынях, которые казались такими же мятыми и беспорядочными, как её мысли.
— Да, кто там? — произнесла она, стараясь придать голосу хотя бы видимость бодрости.
— Разрешите доставку кофе и сочувствия, — голос Симоне звучал непривычно весело, словно он вовсе не участвовал во вчерашнем безумии, или, по крайней мере, перенёс его гораздо лучше.
Виктория с трудом выбралась из постели, шаркнула к двери и приоткрыла её, не успев даже попытаться спрятать растрёпанные волосы, которые стояли дыбом во все стороны. Её вид, должно быть, был далёк от идеала.
Симоне стоял перед ней, свежий, аккуратный, в чистой футболке, с двумя кружками в руках – одной для себя, другой, вероятно, для неё. В его глазах читалась мягкая, добродушная улыбка.
— Доброе утро. Ты как будто неделю танцевала, — мягко подколол он, протягивая ей кружку.
— Спасибо, капитан Очевидность, — пробормотала она, но с благодарностью приняла горячий напиток. Аромат свежесваренного кофе был мягким, глубоким, спасительным. Он обещал хоть какое-то утешение этому разбитому утру.
Девушка сделала большой глоток, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, и наконец открыла дверь пошире, приглашая его войти.
— Ты выглядишь слишком бодро, — заметила она, прислоняясь к дверному косяку. — Что ты ел на завтрак? Единорогов?
Симоне рассмеялся, проходя в комнату. — Обычный тост и воду. И никакой философии до обеда, обещаю. Но, признайся, тебе было весело вчера, правда?
Виктория на секунду задумалась, в её сознании снова промелькнул образ Теодора.
— Весело, — наконец ответила она, и в её голосе прозвучало удивление. — И странно. Очень странно.
Так она и влилась.
Утро начиналось всё так же неизменно – с гула моторов, который словно гигантский зверь пробуждался от сна, с запаха бензина, острого и бодрящего, и со свежего ветра, пропитанного шумом трассы, криками тренеров, азартом механиков. Этот мир, когда-то чужой и пугающий, теперь стал частью ее самой.
Но теперь Виктория не просто наблюдала за происходящим, не просто регистрировала события для будущей книги. Она жила этим миром, дышала им, чувствовала его кожей.
Каждый звук, каждый крик тренера, каждая шутка парней — всё это, словно нити, вплетались в канву её книги, обогащая её, делая более реальной, более живой.
Она писала по ночам, поглощённая процессом, часто засыпая прямо за ноутбуком, с пальцами, застывшими на клавишах. А утром, едва забрезжит рассвет, выходила на балкон с чашкой кофе в руках, слушала, как Тео ругается с механиками, как Симоне тихо, методично разбирает детали, как мир снова оживает в реве двигателей, как поднимается на трассу и начинает свой новый круг. Такое вдохновение нельзя было придумать — его можно было только пережить, пропустить через себя, почувствовать каждой клеточкой тела.
— Ну что, писательница, опять не спала? — спросил Симоне, словно появляясь из воздуха, как добрый дух этого места. На нём были простые спортивные штаны, обтягивающая майка, подчеркивающая его стройную фигуру, а в руках — две дымящиеся чашки кофе.
— Тебя спасёт только кофе, — сказал он с улыбкой, протягивая одну из них.
Так было каждый раз. У нее уже скоро передоз кофеином будет. Они же спортсмены! Как можно его столько пить?
— А тебя — тишина, если ты не перестанешь подкрадываться ко мне, как ниндзя, — усмехнулась Виктория, принимая напиток.
Симоне сел напротив неё, на перила балкона, откинувшись назад, и посмотрел на открытый ноутбук, лежавший на коленях Виктории.
На экране — небольшой абзац с заметками, выделенный жирным шрифтом: «Гонка — это не борьба за победу. Это попытка доказать самому себе, что страх — не сильнее тебя. Что ты способен на невозможное».
Он тихо прочитал вслух, словно пробуя слова на вкус.
— Это... сильно. Ты правда чувствуешь это так? Как будто каждый из вас борется со своим страхом?
Виктория пожала плечами, не отводя взгляда от трассы.
— Каждый из вас чувствует. Просто вы выражаете это педалью газа, а я — словами. Разные инструменты, но цель одна.
Девушка не рассказывала, что однажды тоже чувствовала именно этой чертовой педалью.
Он кивнул, его взгляд потеплел, и в его глазах мелькнула тихая гордость. Ему нравилось быть частью её мира, быть её вдохновением.
Иногда Симоне заходил вечером в её комнату, приносил ужин на подносе и молча садился рядом, на край кровати. Они могли не говорить часами – просто слушали ночной шум трассы за окном, редкие гудки проезжающих машин, шелест ветра в деревьях. Его молчание было как поддержка, как невидимая стена, защищающая её от кошмаров прошлого: спокойное, надёжное, без давления, без ожиданий.
Совсем иначе вёл себя Теодор. Он, казалось, изменился, стал ещё более сложным, ещё более непредсказуемым.
Резким, срываясь по пустякам.
Нетерпеливым, вечно куда-то спешащим.
Мог пройти мимо и не поздороваться, будто не замечая её, а через полчаса – неожиданно появиться в дверях с упрёком в голосе:
— Ты вообще ела сегодня? Или опять кормишь только свой ноутбук своими словами? Ты скоро прозрачной станешь.
Однажды он, вопреки правилам, зашёл прямо в гараж, где Виктория увлеченно фотографировала машины для подробного описания сцены.
— Ты опять вмешиваешься в процесс, — сказал он, его голос звучал раздражённо.
— Я просто наблюдаю, Моретти. Это моя работа, — ответила Виктория, стараясь сохранить спокойствие.
— Наблюдай издалека. Мы тут не ради твоего вдохновения, — его глаза сверкнули.
Виктория посмотрела на него прямо, стараясь понять причину его гнева.
— А ради чего? Ради собственного эго?
Теодор сжал челюсть, словно хотел что-то сказать, что-то важное и болезненное, но в последний момент сдержался, проглотил слова.
Развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.
Симоне, стоявший неподалёку и наблюдавший за этой сценой, покачал головой с тихой грустью. — Он не злится на тебя, Вик. Просто не знает, что с собой делать. Ты слишком сильно изменила его мир.
— Я тоже, — тихо ответила Виктория, глядя в сторону, где исчез Тео, и её слова были обращены скорее к себе, чем к Симоне.
С каждым днём она всё сильнее понимала: здесь, среди этих шумных, импульсивных парней, среди запаха машинного масла и адреналина, она наконец чувствует себя живой. И она не просто пишет о них. Писала ли она — о страхе, о стремлении, о людях, которые бегут от самих себя, о скорости, о победе – всё это было про них, про этих отчаянных гонщиков.
И, конечно, про неё саму.
Вечером, когда на трассу опускалась тишина, она открыла ноутбук и набрала новую фразу, пришедшую ей в голову:
«Иногда свобода пахнет бензином. А любовь — скоростью, которую ты не в силах удержать. И ты летишь навстречу этой скорости, зная, что рано или поздно разобьешься».
Она не знала, кому именно посвящает эти строки — спокойному, надёжному Симоне, который молча поддерживал её во всём, или вспыльчивому, непредсказуемому Теодору, который выжигал в ней всё лишнее одним лишь взглядом.
Знала одно — теперь эта книга уже не просто история о гонках. Это история о ней самой, о том, как одна женщина вновь учится жить, любить, чувствовать, верить в мире, где люди мчатся навстречу страху — и чувствам.