Глава 14
Моторы ревут, кто-то громко смеётся, а Виктория сидит на ящике для инструментов, закрыв уши наушниками.
Музыка едва слышна — ритм совпадает с сердцебиением трассы. Она пишет, почти не замечая, как капли масла падают на бетон рядом. Тео проходит мимо, бросает коротко.
— Только не напиши, что я опять чуть не врезался.
— Уже написала, — спокойно отвечает она, не поднимая глаз.
Он фыркает, но уходит с улыбкой.
Дни текли спокойно, почти размеренно, словно река, плавно несущая свои воды мимо берегов. Симоне стал для Виктории привычной, приятной частью утреннего распорядка. Каждое утро начиналось с чашки кофе, его добродушных шуток, коротких, но глубоких разговоров о книгах, о музыке, о жизни вне трассы, о чем угодно, лишь бы не о гонках. Он был воплощением вежливости, мягкости, внимательности — слишком правильный, слишком идеальный, почти как персонаж из романтического романа.
Она пыталась почувствовать что-то большее, что-то, что могло бы разжечь в ней искру. Интерес, волнение, то самое тепло и спокойствие. Родство душ. Но каждый раз, когда он смотрел на неё с тем тихим, почти домашним взглядом, внутри было пусто. Не холод, не отвращение, а именно пустота. Как будто рядом с Симоне стояла не она — а кто-то другой, кто-то, кто играет в нормальную жизнь, в нормальные отношения, но не чувствует её по-настоящему.
Иногда она даже ловила себя на мысли, что ей уютно с ним... но не живо. Симоне вызывал у неё симпатию, даже братскую нежность, но не огонь. Не тот, что жжёт, заставляя забывать здравый смысл, терять голову, бросаться в бездну. Не тот, что она когда-то чувствовала, и не тот, что, как она думала, умер вместе с её прошлым.
В тот вечер ребята решили устроить вылазку — редкий случай, когда тренер, обычно строгий и сосредоточенный, разрешил всем расслабиться и выпустить пар. Город, в который они выбрались, оглушал после спокойной жизни на тренировочной базе. Свет неоновых вывесок резал глаза, шум музыки и голосов обволакивал, запах алкоголя и сладких духов, смешанный с выхлопными газами, бил в нос. Всё будто вернулось из жизни, которую Виктория давно оставила позади, похоронив под обломками боли.
Сегодня она не была ни дочерью тренера, ни писательницей с травмой, ни девушкой, избегающей прошлого. Сегодня она просто хотела жить. Чувствовать, дышать полной грудью, забыться в моменте.
Её платье — чёрное, струящееся, обволакивающее фигуру, с дерзким вырезом на спине — подчёркивало изящную линию плеч. Светлые волосы, чуть растрепанные, слегка волнами падали на ключицы, добавляя образу легкой небрежности. Когда она спустилась по лестнице к ребятам, ожидавшим её в холле, все разговоры мгновенно стихли. Это была не просто Виктория. Это была женщина, решившая вернуться к жизни.
— Ну, если это не Кавальери собственной персоной... — присвистнул Симоне, хлопая себя по колену, его глаза светились восхищением.
— Закрой рот, Симоне, — буркнул Теодор, но взгляд его задержался на Виктории, цепкий, оценивающий. В нём было что-то большее, чем обычное раздражение.
— Что? Я просто сказал, что она шикарно выглядит! — искренне возмутился Симоне.
— Вот именно, — коротко ответил Моретти, резко отводя глаза, будто его взгляд был слишком откровенным.
Клуб взорвался светом и ритмом, как только они вошли. Музыка, мощная, оглушительная, трясла пол, проникая в каждую клеточку тела. Бар сверкал отражениями бокалов, люди растворялись в дымке и неоновом свете, превращаясь в единую, пульсирующую массу. Виктория чувствовала, как каждая нота проходит по телу током, пробуждая что-то давно спящее.
Сначала вино — терпкое, пьянящее, а потом смех — громкий, беззаботный, непривычный для неё самой. Её пальцы скользнули по краю бокала, потом по волосам, откидывая их назад — и всё вокруг стало расплывчатым вихрем света, звука и эмоций. Она позволяла себе плыть по течению этого хаоса.
Рядом крутились парни из команды, смеялись, общались. Симоне и Марко шутили, Лукас что-то показывал на телефоне, но она едва слушала. Ей было слишком хорошо, слишком свободно, чтобы вникать в их разговоры. Она чувствовала себя живой, такой, какой не была уже очень давно.
Именно в этот момент, когда она была почти на грани полного растворения в моменте, кто-то взял её за руку — уверенно, но не грубо, не позволяя ей потеряться совсем. Она обернулась.
Теодор. Его взгляд был напряжённым, но в то же время притягивающим.
— Пошли.
— Куда? — её голос прозвучал чуть хрипловато от музыки и вина.
— Туда, где музыка громче, чем твоя ирония, — в его глазах блеснул вызов.
Он увлёк её на середину танцпола, в самое сердце света и шума, где люди танцевали, будто в последний раз. Толпа качалась, гремела, вспышки прожекторов резали воздух, создавая сюрреалистические картины. Она рассмеялась, почти теряясь между телами, но он держал её крепко — его рука на талии, ладонь горячая, сильная, словно электрический разряд, проникающий сквозь тонкую ткань платья.
— Ты раздражаешь меня, Кавальери, — сказал он ей прямо в ухо, наклоняясь ближе, чем нужно, так что она чувствовала его дыхание. Музыка глушила всё, кроме биения собственного сердца и его низкого голоса. — Жутко раздражаешь.
Виктория повернулась к нему, чувствуя, как вибрация басов проходит сквозь неё, и усмехнулась, почти чувствуя его кожу:
— Взаимно, Моретти.
— Не сомневался.
Она прищурилась, его близость была опьяняющей. Вдруг она сказала, едва касаясь губами его уха, чтобы он точно услышал:
— А я тебя пробила.
Теодор чуть приподнял бровь, демонстрируя мнимое удивление.
— О, правда?
— Физик-математик. Спортсмен, одержимый контролем. Артист, жаждущий внимания. И, конечно, гонщик, который не может проиграть. Вот почему самомнение у тебя до небес. — В её голосе звучал вызов.
Теодор тихо засмеялся — низко, почти хрипло, этот звук затерялся в шуме музыки, но она его услышала.
— Тогда, может, я тоже поделюсь данными из твоего досье?
Виктория скрестила руки на груди, её взгляд не дрогнул.
— Давай, удиви меня.
Он шагнул ближе, настолько, что между ними остался только воздух и мощный, пульсирующий ритм.
— Писательница. Танцовщица. С наградами, между прочим. И... мастер единоборств. С трех лет занималась.
Теодор провёл пальцем по её запястью, почти невесомо, и от этого прикосновения по её коже пробежали мурашки. — Вот почему ты такая дерзкая. Смелая. Непредсказуемая. Вот почему ты никогда не отступаешь, даже когда все пути перекрыты.
Она встретила его взгляд — тёмный, внимательный, опасный. В воздухе между ними зависло что-то большее, чем просто слова.
— А ты, оказывается, хорошо копаешь, Моретти. Но боюсь, я тебе не по зубам.
— Посмотрим, — его голос был полон вызова и обещания.
Его рука легла на её спину, чуть ниже выреза платья. Не грубо — будто проверяя, не исчезнет ли она, не растворится ли в толпе, если прикоснётся слишком сильно. Она не отстранилась. Наоборот, чуть подалась вперёд, бросая вызов его контролю.
Музыка слилась в один бесконечный, пульсирующий удар, гипнотизирующий, затягивающий. Она двинулась в такт, её тело, казалось, само находило ритм, и он следовал за ней, как тень. Движение — ответ движению. Она бросала вызов каждым поворотом тела, каждым взглядом, он ловил, подхватывал, не позволяя уйти, удерживая её в своём гравитационном поле.
В какой-то момент между ними не осталось ничего — ни воздуха, ни звука, ни других людей. Только их дыхание, ритм, который они улавливали только вдвоём, и ощущение, что кто-то перешёл невидимую, но такую важную границу. Он склонился ближе, его губы почти касались её щеки, и она чувствовала жар его кожи.
— Ты — катастрофа, Кавальери.
— И всё же ты не отходишь, Моретти. — Её голос был хриплым, пропитанным дерзостью.
— Потому что, похоже, я мазохист.
Виктория усмехнулась, глядя прямо в его тёмные глаза, в которых отражались огни танцпола и нечто гораздо более глубокое.
— А я — твоя ошибка.
Она толкнула его ладонями в грудь — не сильно, лишь обозначив границу, но с ощутимым вызовом.
Теодор чуть отступил, подался назад на мгновение, но не отвёл взгляда. Его тёмные глаза задержались на ней, исследующие, напряжённые. И вдруг он улыбнулся — медленно, чуть уголками губ, и эта улыбка была настолько сильной, настолько обнажающей, с таким выражением, что у неё вдруг застрял воздух в лёгких, а сердце забилось как мотор на предельных оборотах. Это была не просто улыбка, а целый мир невысказанных чувств, которые она вдруг увидела.
— Подобных раздолбаек я в страшном сне видал, — произнёс он негромко, его голос прозвучал почти шепотом сквозь оглушающую музыку, чтобы слышала только она. — Мешаешь дисциплине, отвлекаешь, ломаешь ритм. Ты — хаос.
Но в этих словах не было прежней колкости, только какая-то глухая, почти отчаянная констатация факта, словно он говорил сам с собой.
— Ошибаешься, Теодор, — ответила Виктория, её собственный голос был тоже почти шепотом, но с твёрдостью, с вызовом, что только усиливался от близости. — Я просто не вписываюсь в твои рамки. И никогда не вписывалась.
Они стояли напротив друг друга, словно в центре невидимой арены, окружённые гулом музыки, слепящим светом, движущимися телами людей, но всё вокруг них вдруг перестало существовать. Мир сузился, схлопнулся до них двоих. Она видела только его — глаза цвета вечерней грозы, глубокие и тёмные, в которых плясали отблески клубных огней, и его сдержанность, натянутую до предела, на грани срыва. Казалось, ещё секунда, и эта тщательно выстроенная стена рухнет.
Теодор протянул руку — медленно, словно не уверенный в своём праве, но и не колеблясь. Его палец почти не касался, только дотронулся до её подбородка, потом медленно, почти невесомо провёл по линии шеи, обжигая кожу сквозь тонкую ткань платья. От этого прикосновения по её телу пробежали мурашки, а внизу живота вспыхнул странный, забытый огонь. Электрический разряд.
Виктория не двинулась, не отстранилась, не отвернулась. Её тело замерло, подчиняясь этой неведомой силе, этому притяжению.
И впервые за долгое время она не подумала ни о прошлом, ни о страхе, ни о том, что будет завтра. Вся её боль, вся её тревога растворились, уступив место чистому, первобытному ощущению.
Всё было здесь — в этих нескольких секундах, в пульсе, что бился слишком близко к чужому дыханию, в запахе его кожи, в том, как его взгляд обжигал её, не давая отвести своих глаз. Мир сузился до этого момента, до этого прикосновения, до этой абсолютной тишины посреди хаоса.
Потом кто-то окликнул её по имени
— Вик? — это был Симоне, его голос звучал издалека, словно из другого, реального мира, резко врываясь в их застывшее мгновение.
Всё оборвалось.
Она отошла, будто вырвавшись из глубокого сна, из оцепенения, оставляя Теодора стоять посреди толпы, где свет играл на его лице, подчеркивая напряжение скул. В его глазах осталась смесь злости, фрустрации и чего-то ещё, чего он сам себе не позволял назвать, чего-то дикого и неконтролируемого, но что она чувствовала так же ясно, как собственное биение сердца.