Навстречу к тебе

Ночь спускалась медленно, нехотя, как усталая тень, цепляющаяся за последние отблески дня. Она вплеталась в воздух, делая его гуще, прохладнее, заставляя мир вокруг замирать и успокаиваться. Трасса, еще недавно ревевшая моторами и полная жизни, теперь потихоньку глохла. Один за другим стихали пронзительные визги шин, мощные басы моторов, напряженные голоса механиков и тренеров, торопливые шаги по асфальту. Последние машины укатили, гаражные двери захлопнулись с гулким эхом, поглощенным наступающей тьмой. Ребята, чьи лица еще недавно светились азартом и усталостью, разошлись по домам, и свет в гаражах погас, оставляя лишь редкие фонари, пробивающиеся сквозь пелену ночной влажности.

Лишь Виктория всё ещё сидела на верхних рядах трибун, ставших за день холодными и безлюдными. Она была укутана в чью-то, явно не свою, слишком большую куртку, пахнущую бензином и чужой, чуть горьковатой, усталостью. На коленях лежал закрытый ноутбук, его экран отражал лишь сгущающуюся темноту.

Она не писала. Слова, которые обычно так легко ложились на виртуальные страницы, сегодня застряли где-то глубоко внутри. Она просто слушала — как ветер, усиливаясь с наступлением темноты, шуршит по металлическим ограждениям, словно перебирая струны невидимой арфы; как прохладный, острый воздух проникает сквозь ткань куртки, пробирая до самых костей; как тихо, почти неощутимо, звенит в ней пустота, которую не заполнить ни скоростью, ни адреналином. Это была не просто тишина снаружи, а предчувствие чего-то важного, висящее в воздухе.

— Поздно уже, звездочка.

Голос отца был негромким, но в этой мягкости скрывались месяцы тревоги и невысказанной боли. Он отозвался в ее груди чем-то до боли знакомым — усталостью, накопленной годами на трассах, тревогой, которая никогда по-настоящему не отпускала, и глубокой, безграничной нежностью, что всегда была якорем. Она не слышала, как он подошел, но вдруг почувствовала его присутствие рядом. Он опустился на холодное сиденье, не глядя на нее, давая ей время. Несколько секунд они молчали, разделяя это пространство и эту ночь, пока она не нарушила тишину:

— Я не сержусь, если ты об этом.

— И я не сержусь, — ответил он, его голос был глухим.

Они оба знали, что это не совсем правда, что обида и разочарование, подобно углям, тлели под поверхностью их слов. Но и не ложь — их любовь и понимание были сильнее этих мимолетных эмоций. Он протянул руку, и его пальцы осторожно коснулись ее, словно проверяя, не обжегшись.

— Ты напугала меня вчера, Вик. По-настоящему. — В его голосе прозвучала та боль, которую он так долго скрывал. — Я видел твой занос на повороте... на секунду мне показалось, что история повторяется.

Виктория опустила взгляд на свои колени, ощущая, как слова отца жгут где-то внутри. Она помнила тот момент, когда машина пошла юзом, когда мир вокруг на мгновение сжался до одного лишь инстинктивного движения рулем.

— Я просто хотела доказать, что могу, пап. Себе. Не тебе. — Она подняла глаза, чтобы он видел всю правду в ее взгляде. — Что я не сломалась, что я... сильная.

— Я понимаю, — тихо сказал он, его взгляд был устремлен куда-то на темнеющую трассу, словно он видел там призраков прошлого. — Но ты должна понять и меня. Когда я вижу тебя на трассе... когда ты летишь так быстро, как вчера... у меня всё внутри сжимается. Я не могу дышать.

Вильям сделал паузу, тяжело выдохнул, и этот выдох был полон старой, неизбывной боли:

— Я не хочу, чтобы ты снова через это проходила. Не хочу снова бояться за тебя так, как боялся тогда... — Он не договорил, но оба знали, о чем идет речь. О том дне, когда ее мир перевернулся, и часть ее осталась лежать на обломках.

Виктория кивнула, крепко обхватив руками колени. Холод больше не казался неприятным — наоборот, он помогал удерживать спокойствие, остужая горячие эмоции, грозившие прорваться. Это был ее способ заземлиться.

— Хорошо, пап. Не сяду за руль больше.

Он резко повернулся к ней, будто проверяя — серьезно ли, не шутит ли она, не обманывает ли себя. Она встретила его взгляд — усталый, но мягкий, полный облегчения, смешанного с небольшой печалью за ее несостоявшиеся мечты. В его глазах она увидела отражение своей собственной, сложной истины.

— Обещаешь? — голос его дрогнул.

— Да. Обещаю.

Вильям кивнул, медленно переводя взгляд куда-то вдаль, туда, где в темноте поблёскивала влажная линия трека, словно прощальная полоса.

— Вот и ладно. Пусть гоняют другие. А ты... пиши, звездочка. Это у тебя получается лучше, чем у всех нас — ехать. Там, где ты, там всегда история.

Виктория усмехнулась сквозь лёгкую дрожь, то ли от холода, то ли от нахлынувшего чувства облегчения.

— А ты как всегда драматичен.

— Твоя мать говорила то же самое, — слабо улыбнулся он, и в его глазах блеснуло что-то теплое, далекое. — Наверное, у нас это семейное.

Они сидели ещё долго, позволяя тишине окутать их, скрепляя невысказанные слова. Он положил руку ей на плечо — просто, без слов, так же, как в детстве, когда она падала с велосипеда, сдирая колени, и молча поднималась, не плача, зная, что его рука всегда будет рядом.

Внизу по-прежнему пахло бензином, влажным асфальтом, прохладной землей и легким шлейфом сгоревшей резины — ароматы, которые когда-то означали для нее жизнь, скорость, азарт и, возможно, страх. Но в этом запахе теперь не было страха. Только память. Бережная, немного горькая, но очищенная.

Когда они встали, Виктория обернулась к трассе ещё раз — не с сожалением, а будто прощаясь со старой подругой, с которой пути разошлись. Свет от далеких прожекторов лёг ей на лицо, и в нем впервые за долгое время не было напряжения, стремления, борьбы — только тихое, глубокое принятие.

Она пошла рядом с отцом, сжимая пальцами рукав его куртки, ощущая тепло его руки на своем плече. И знала: нет сто процентной гарантии того, что она сдержит обещание. Ведь все, что у нее осталось – это мечта.

А мечтам свойственно осуществляться.

...

Солнце только-только начинало свой путь, робко, но настойчиво заливая золотом высокие окна тренировочного комплекса. Первые лучи, ещё мягкие и нежные, пробивались сквозь ещё не рассеявшуюся ночную дымку, окрашивая всё вокруг в тёплые, обещающие оттенки. Воздух был влажным, прохладным, с тем особенным, едва уловимым вкусом, который бывает только на грани сна и бодрствования – когда мир ещё спит, но уже готов проснуться, полный свежести и новых надежд.

Виктория, накинув на плечи спортивную кофту, скорее, чтобы скрыть легкую дрожь, чем от холода, вышла на улицу. Прохлада тут же коснулась кожи, заставляя глубже вдохнуть. Она сделала всего пару шагов, когда из-за угла, словно материализовавшись из утреннего тумана, послышался её новый, но уже такой знакомый голос:

— О! Кавальери решила, что теперь с нами на пробежки? Мир точно сошёл с ума.

Теодор. Конечно же. Кто же ещё мог так едко поддеть её в столь ранний час. Он стоял у ворот, воплощение утреннего бунта: черные волосы чуть взъерошены, будто он только что вынырнул из какого-то стихийного бедствия, а в руке – бутылка воды, символ его вечного стремления к контролю даже над обычными вещами.

— Расслабься, Моретти, я не собираюсь состязаться. Просто разминка, — усмехнулась Виктория, стараясь придать голосу лёгкость, которой, возможно, ещё не чувствовала.

— Ну, если упадёшь — я не подниму, — парировал Теодор, в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Тренер сказал беречь тебя, как хрусталь. Так что, если что, сама будешь виновата.

— Скажи тренеру, что я скорее стекло закалённое, — ответила она, чувствуя, как эта лёгкая перепалка, этот спор, наполняют её какой-то новой, непривычной энергией.

Он хотел ответить, поймать её на слове, но Симоне, всегда энергичный и неугомонный, уже махал рукой издалека, подзывая их к себе, словно не желая упускать ни минуты этого нового дня.

— Вы два философа! Хватит болтать, побежали! Нам ещё километры наматывать!

Пробежка оказалась неожиданно приятной. В отличие от прежних, полных напряжения и отчаяния, эта была наполнена другой, более лёгкой, но не менее важной энергией. Холодный воздух кусал щёки, лёгкие горели непривычным, но в этом было что-то живое, пробуждающее. Рядом – ритм шагов ребят, их мерное дыхание, прерываемое короткими репликами, шутками, смехом. Она больше не была одна, изолированная в своей боли.

Марко, как всегда, не упускал случая пошутить, и сейчас он уверял, что Симоне специально делает круги длиннее, чем нужно, чтобы они все быстрее устали и раньше ушли на заслуженный отдых. Симоне, будто бы не слыша, парировал, что просто не хочет, чтобы «певица Виктория» потеряла вдохновение – он тонко намекал на её прошлое, но делал это без тени насмешки, скорее, с каким-то пониманием. Даже Теодор, который казался воплощением вечного скептицизма, пару раз улыбнулся – а это уже было событием, тихим признанием того, что в этой команде, в этом месте, что-то начало меняться.

Когда они, вымотанные, но довольные, вернулись к дому, солнце уже поднялось над деревьями, заливая всё вокруг ярким, жизнерадостным светом. Парни, не теряя ни секунды, рванули в душ, наперебой споря, кто первым успеет, чьи мокрые полотенца окажутся на полу. Виктория же осталась на крыльце, прислонившись к прохладным перилам. Она смотрела, как пар поднимается над нагретым солнцем асфальтом, растворяясь в утреннем воздухе, и в этом медленном, почти медитативном зрелище было что-то успокаивающее.

Всё-таки странно, думала она, ощущая, как тепло солнца проникает сквозь ткань спортивной кофты. Это чужое место, эти чужие люди, эти утренние пробежки, полные смеха и лёгкого соперничества – всё это стало чем-то вроде дома. Местом, где можно дышать, где есть место для её новой, ещё хрупкой, но уже обретающей силу, жизни.

После душа, смывшего остатки утренней прохлады и усталости, Виктория наконец позволила себе роскошь настоящего, неспешного утра писателя. Она переоделась в мягкий, чуть великоватый свитер, который окутывал её уютом, словно кокон, и устроилась у окна. Аромат свежесваренного кофе наполнял комнату, смешиваясь с едва уловимым запахом влажного дерева и чистоты. На коленях покоился открытый ноутбук, его экран светился мягким, приглашающим светом, а рядом дымилась большая чашка. Первым делом, конечно же, был долгий, ленивый просмотр соцсетей.

Она пролистывала ленту, скользя пальцами по тачпаду, ловя лишь фрагменты чужих жизней, мелькавших перед глазами яркими, быстрыми кадрами. Гламурные вечеринки, шумные презентации, лица, которые она когда-то знала, — всё это теперь казалось не просто далёким, а чужим миром, отделённым от неё невидимой, но прочной стеной. Ни одна из этих жизней не была похожа на её теперешнюю, тихую, сосредоточенную, пахнущую бензином и свежим воздухом. Городской шум, бесконечные встречи, натянутые улыбки на селфи — всё это теперь казалось таким поверхностным, таким... неважным.

Писатель ведь должен напоминать о себе. Хотя бы иногда. Поддерживать связь, не давать забыть о своём существовании, даже если сам он на время выпал из привычной орбиты.

Она открыла свой блог. Курсор мигал на пустой белой странице. Несколько секунд она смотрела на него, обдумывая, что именно хочет сказать. Слова сами собой сложились в короткую, но ёмкую фразу:

«Иногда, чтобы услышать себя, нужно оказаться там, где никто не ждёт».

Без геотега. Без упоминаний. Пусть её подписчики, привыкшие к загадкам и полутонам, ломают голову. Пусть думают, что она просто на даче, или в каком-нибудь арт-ретрите. Это было её маленькое, личное послание, понятное только ей самой. Ирония, конечно, что именно запах бензина, от которого она так бежала, теперь стал частью её новой музы.

Она улыбнулась — почти машинально, но в этой улыбке было что-то тёплое, искреннее, предвещающее спокойствие. Едва она успела сделать последний глоток кофе, наслаждаясь его горьковатым послевкусием, как дверь тихо скрипнула, приоткрываясь.

— Можно? — Симоне выглянул в проём, свежий после душа, с влажными волосами, слегка приподняв брови в вопросительном жесте.

— Если ты с едой — да, — тут же откликнулась Виктория, не сдержав улыбки. — Если без, тоже можно, но с едой ты определённо будешь более желанным гостем.

Он вошёл, неся в руках ещё одну чашку и тарелку с какими-то румяными булочками, от которых доносился лёгкий аромат корицы. Его улыбка была искренней, без тени насмешки, лишь с лёгким оттенком заботы.

— Я так и знал, что ты забудешь про завтрак, — произнёс он, ставя угощение на стол.

— Писатели питаются вдохновением и дисциплиной, — парировала она, беря одну из булочек.

— Да-да, и умирают от гастрита, — добродушно подколол Симоне, усаживаясь напротив. Его забота была такой простой, такой человечной, что это трогало до глубины души.