Глава 9
Ей было семнадцать. Возраст, когда мир казался огромной, скоростной трассой, где каждый поворот сулил новые открытия. С детства Виктория жила в мире, пропитанном запахом моторного масла, горячей резины и адреналина. Её отец, Вильям Кавальери, был не просто тренером; он был легендой гонок, человеком, чьи руки знали язык двигателя лучше, чем любой другой. И его страсть, как зараза, передалась дочери. Она научилась различать марки машин по звуку мотора ещё до того, как научилась читать. Рев болидов был её колыбельной, а отцовские кубки, покрытые пылью, — сокровищами, к которым нельзя было прикасаться.
«Твой инстинкт, Вики, всегда слушает машину, — говорил он ей, когда она, совсем девчонка, жадно впитывала каждое его слово в гараже. — Она никогда не врёт. Только человек может сбиться с пути».
Мать, Элеонора, была полной противоположностью. Изящная, утончённая, она видела будущее дочери в консерватории, на балу, за мольбертом, но никак не на пыльной трассе.
— Вильям, ты с ума сошёл! — кричала она на отца, когда Виктория впервые объявила о своём желании участвовать в подготовительной программе. — Девочка должна заниматься учебой, языками, а не этой вашей... грязью! Она разобьётся, ты слышишь? Разобьётся!
Отец лишь тяжело вздыхал, но никогда не пытался остановить Викторию. Он понимал её, чувствовал в ней ту же искру, что горела в нём самом. Он видел её на заездах, видел, как её глаза сияют, как руки крепко сжимают руль, как она сливается с машиной. Он тихо учил её, подсказывал, давал советы, когда мать уходила в свои цветочные клумбы, протестуя против этого мира шума и грязи.
Так Виктория попала в «Squadra Rosa» — женскую команду, что готовила будущих пилотов. Пять девушек, каждая из которых горела своей мечтой. Они были бойкими, дерзкими, и для Виктории это стало вторым домом. Там, среди таких же сумасшедших, как она сама, она чувствовала себя по-настоящему живой. Они были сёстрами по скорости, соперницами на трассе, но всегда — поддержкой.
На одном из тренировочных заездов, в солнечный день, когда казалось, что сама трасса благоволит им, Виктория чувствовала себя непобедимой. Она только что показала лучшее время круга, обойдя даже своего инструктора.
— Ты рождена для этого, Вики! — крикнул ей Лиам, тогда ещё молодой механик, стоявший у борта. — Сегодня ты просто летишь!
Отец запретил ей участвовать в тот день из-за головокружения самой девушки, но она... не послушала.
Мать, как это было редко, приехала посмотреть. Стояла в отдалении, её лицо было бледным, в глазах читался страх, который она не могла скрыть. Её предостережения, её вечные слова о «грязи» и «опасности» звенели в ушах Виктории, но лишь подстёгивали её. Она хотела доказать матери, что это её путь, её судьба.
На последнем круге Виктория шла на рекорд. Впереди был поворот, который она знала, как свои пять пальцев, проходила его тысячу раз, почти на инстинктах. Солнце жгло глаза, а затем сменилось слепящим солнечным бликом, который лёг прямо на участок асфальта. Возможно, это было пятно масла, возможно, просто мокрая полоса после утренней росы, которую не успели просушить. Или просто момент, когда её самоуверенность перевесила инстинкт.
Крик, мужской голос, короткий: «Тормози!» — раздался в рации. Но было слишком поздно.
Машина дёрнулась. Руль вырвало из рук. Мир закружился, превратившись в калейдоскоп зелёного, серого и белого. Звук. Не просто скрежет металла, а рвущий душу визг, хруст, глухой удар. Потом вспышка. Белая. Ослепляющая.
И — темнота. Глубокая, непроницаемая, словно океан, что поглотил её целиком.
Она очнулась в больничной палате. Запах антисептика и стерильной тишины был невыносим. Голова раскалывалась, тело болело, словно по нему проехался каток.
Голос отца, глухой и далёкий, звучал откуда-то из-за пелены боли. Он сидел у её кровати, его лицо было серым, измождённым.
Рядом стояла мать. Её глаза были красными от слёз, но в них читался не только страх, но и та самая горькая, страшная правота.
— Теперь ты понимаешь, Виктория? Теперь ты понимаешь, чего мне это стоило? — Её голос был тихим, но он пронзил Викторию насквозь.
Но не только слова матери и мольбы отца стали её тюрьмой. Её тело, прежде такое живое и сильное, предало её. Когда она попыталась пошевелить ногами, ничего не произошло. Пустота. Отсутствие ощущения.
— Доктор, что со мной? — прошептала она, пытаясь поднять взгляд на стоящего рядом врача.
Его лицо было серьёзным, но в глазах мелькнуло сожаление.
— У тебя тяжёлая травма позвоночника, Виктория. Повреждение нервных окончаний. Нам пришлось сделать операцию, но... мы не можем обещать, что ты снова будешь ходить.
Эти слова были хуже любого удара. Хуже боли. Она лежала, не чувствуя ничего ниже пояса, и это было самым страшным испытанием.
Начались долгие, мучительные месяцы. Больница, реабилитация, физиотерапия. Дни сливались в бесконечную череду часов, проведённых на кровати или в инвалидной коляске. Она плакала, пытаясь поднять непослушные ноги, рыдала, когда падала снова и снова, пытаясь сделать хотя бы один шаг на тренажёре. Ночами, когда все спали, она уткнулась лицом в подушку, её крики беззвучно разрывали горло. Боль была не только в душе, но и в теле. Нервы, которые не передавали сигналы, иногда отзывались фантомными болями, словно ноги, которые не двигались, всё равно пытались напомнить о своём существовании.
Её мать... Мать приходила каждый день, её лицо осунулось, но она не говорила больше ни слова упрёка. Только боль. Только бесконечная, гнетущая боль. Она держала Викторию за руку, рассказывала истории из детства, читала книги, пытаясь вернуть дочери хоть что-то из той прежней жизни.
Отец... он тоже был рядом. Его сильные руки помогали ей пересаживаться в коляску, а его голос, обычно такой суровый, звучал мягко и ободряюще. Он никогда не говорил о гонках. Никогда.
Однажды ночью, спустя почти год после аварии, Виктория осталась в комнате одна. Родители, уставшие от бесконечных процедур, уснули в гостиной. На улице шумел дождь, ветер бился в окно, а в её душе бушевал собственный шторм. Она переползла с кровати на пол, тяжело опираясь на руки. Пол был холодным, твёрдым, безжалостным.
— Вставай, — прошептала она себе, её голос был хриплым от недавних слёз. — Ты можешь. Просто встань.
Она вцепилась пальцами в край кровати, напрягая все мышцы верхней части тела. Руки дрожали, жилы на них вздулись. Она попыталась выпрямить ноги, посылая им приказ, который почему-то так и не доходил до адресата. Тело не слушалось. Ноги были тяжёлыми, чужими, будто сделанными из свинца.
Виктория толкнулась сильнее. Поднялась на несколько сантиметров, балансируя на дрожащих руках, но тело, не найдя опоры снизу, неумолимо потянуло её назад. В следующее мгновение она рухнула на пол. Глухой удар сотряс комнату, а боль, которая теперь постоянно жила в её пояснице и нижней части спины — не паралич, но отзвук изувеченных нервов — пронзила её, заставив вскрикнуть.
Слёзы хлынули из глаз, обжигая лицо. Это был не тихий плач, а рвущий душу вой, который она пыталась задушить в подушке, но он всё равно вырывался наружу. Она колотила кулаками по полу, по своим непослушным ногам, крича.
— Вставай! Вставай, черт возьми! Почему ты меня не слушаешь?! Вставай! — Голос сорвался, превратился в хриплый шёпот, полный отчаяния и ярости. Её тело, прежде бывшее её инструментом для скорости, теперь стало её тюрьмой. Её конечности, которые должны были нести её вперёд, теперь были оковами. Она ненавидела их, ненавидела себя, ненавидела всё.
Ночами, когда все спали, она утыкалась лицом в подушку, её крики беззвучно разрывали горло. Боль была не только в душе, но и в теле. Нервы, которые не передавали сигналы, иногда отзывались фантомными болями, словно ноги, которые не двигались, всё равно пытались напомнить о своём существовании, о своей потерянной функции. Это было её личное проклятие: постоянно чувствовать боль в ногах, но не иметь возможности управлять ими.
Два года. Два долгих года Виктория провела в борьбе со своим телом, с самой собой. Были моменты, когда она хотела сдаться, когда отчаяние было настолько глубоким, что казалось, она никогда не выберется. Но что-то внутри, та самая искра, та самая воля к победе, которая когда-то гнала её на трассе, не давала ей сломаться окончательно.
Её мир сузился до четырёх стен палаты, а потом — до дома. Мир за окном продолжал нестись на бешеных скоростях, а она оставалась неподвижной. Но однажды, когда отчаяние достигло пика, когда все книги были перечитаны, а слёзы высохли, она наткнулась на старый ноутбук отца. Открыла его. Пустой экран мигал курсором.
И она начала писать. Просто свои мысли, обрывки чувств, воспоминания. Пальцы, которые так привычно лежали на руле, теперь легли на клавиатуру, и это стало новым языком её души.
Сначала это были просто записи, дневник. Потом мысли начали складываться в истории. Она писала о людях, которые теряли всё, но находили в себе силы подняться. О сложных отношениях, о борьбе, о любви. Слова лились из неё, словно она нашла неиссякаемый источник. Одна история превратилась в книгу, потом в другую, и ещё в одну. Писательство стало её голосом, её способом снова двигаться, её новой трассой, где она могла быть быстрой и бесстрашной.
И вот, когда она вновь встала на ноги, медленно, с болью, но решительно, писательство уже стало её жизнью. Как когда-то гонки. Она научилась ходить, но с постоянной, ноющей болью в ногах, фантомным напоминанием о той аварии, как только в отдалении появлялась машина. Этот физический шрам, эта постоянная боль, была не только страданием, но и источником невероятной силы. Она сделала её глубже, мудрее, позволила ей видеть мир, с другой стороны.
Виктория восстановилась. Медленно, с огромным трудом, но вернула себе возможность ходить. Бегать. Жить.
Но боль... боль в ногах осталась. Едва заметная, хроническая, словно тонкая, невидимая нить, которая постоянно напоминала ей о той аварии, о той секунде, которая разделила её жизнь на «до» и «после». Это было не просто физическое ощущение; это был шрам, глубоко въевшийся в её сознание, в её подкорку. Иногда, когда она уставала, или, когда менялась погода, боль становилась острее, словно старая рана открывалась вновь.
Отец не заставлял её. Просто попросил. Молил. Он видел, что произошло, и понимал, что переживать это снова, видеть свою дочь на грани смерти, он просто не сможет. Виктория видела его боль, его страх. И ради него, ради матери, ради того, чтобы вернуть им покой, она дала обещание.
Виктория пообещала, что больше никогда не сядет за руль гоночного болида.
Тот день стал не просто днём аварии; он стал днём, когда Виктория умерла. Умерла её мечта, её страсть, её самая яркая часть. Она отказалась от скорости, от ветра в волосах, от гула мотора, что был её музыкой. Она отказалась от себя. Отчасти.
Она встала с кровати. И ключ, который только что был проводником в прошлое, теперь ощущался тяжелым, как выстраданное решение.
Она не знала, сможет ли отец простить её. Но она знала одно: сегодня, одна секунда на трассе вернула ей не только жизнь, но и часть себя, которую она считала потерянной навсегда. И за это стоило бороться. Стоило рискнуть. Потому что боль в ногах, этот постоянный, ноющий шрам, был напоминанием не только о катастрофе, но и о силе, которая позволила ей выстоять.
И теперь у неё было две сокровенных мечты, которые горели в ней, как два маяка: однажды написать роман о гонках — настоящий, живой, о страсти и риске, — и снова сесть за руль. Настоящий. Снова почувствовать скорость. Она вернулась к тому, от чего бежала, и теперь была готова встретить это лицом к лицу.