Глава 8
С утра воздух был плотным и тихим — тот редкий покой перед бурей, который чувствуют только те, кто знают, что сегодня всё изменится, что произойдет что-то важное, что мир уже не будет прежним. Она чувствовала это каждой клеточкой тела.
Трасса блестела после ночной росы, словно умытая слезами, солнце отражалось в металлических ограждениях, ослепляя, словно проверяя, кто осмелится нарушить эту звенящую тишину первым, кто готов пойти против правил.
Виктория стояла у края трека, в старой спортивной куртке, которую одолжила у отца, с высоко убранными в тугой хвост волосами, чтобы не мешали. Она старалась выглядеть спокойной и уверенной, но внутри бушевал настоящий ураган.
Рядом — Теодор, уже облачённый в гоночный комбинезон, руки в карманах, ухмылка привычная, самоуверенная, но в глазах — азарт, предвкушение, неподдельный интерес. Он, казалось, наслаждался этой ситуацией.
— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он, слегка склонив голову, его голос был тихим, почти нежным. В нем промелькнула тень сомнения или даже беспокойства.
— Ты же сам сказал, теория и практика — разные вещи, — ответила Виктория, стараясь не выдать своего волнения. — Вот и проверим, кто чего стоит.
— Я не хотел, чтобы ты... — начал он, но она резко перебила его, не давая договорить.
— Поздно, Моретти. Или ты боишься проиграть какой-то там писательнице? Тебя это задевает?
Он хмыкнул, оттолкнулся от ограждения и расправил плечи.
— Только не плачь, когда я обгоню тебя на первом повороте.
— Только не реви, когда я пересеку финишную черту первой, — ответила Виктория, вскинув подбородок. — И не придумывай оправдания.
Ребята стояли у бортов, переглядываясь, шептались, делали ставки — никто не верил, что она и вправду рискнёт, что сядет за руль после всего, что произошло.
А отец... отец не знал ничего.
Он был на важном совещании в административном корпусе, и Виктория знала, что, если бы он увидел её сейчас — не позволил бы ей даже завести мотор, не говоря уже о том, чтобы выехать на трассу.
Моторы загудели, заглушая все остальные звуки.
Виктория крепче сжала руль, чувствуя, как знакомая вибрация пронизывает всё тело.
Ладони вспотели, дыхание сбилось, но внутри — странная тишина. Та самая, где страх превращается в пульс, где азарт побеждает сомнения, где адреналин заменяет кровь.
Только трасса. Только ветер. Только ты и машина. Ничего больше не имеет значения.
— На старт! — прокричал Марко, его голос эхом разнёсся по трассе. — Внимание! Марш!
Секунда.
Взрыв звука, сокрушительный, оглушающий.
Машины сорвались с места, будто выпущенные из клетки дикие звери, рвущиеся на свободу.
Теодор вырвался вперёд, агрессивно, точно и уверенно, словно рожденный для этой скорости. Виктория чуть отстала — не из-за нехватки скорости, а из-за осторожности, из-за того, что внутри что-то дрожало, сопротивлялось, напоминало о прошлом.
Каждый поворот отзывался в теле ноющей болью, будто память пыталась остановить её, вернуть в тот роковой миг — вспышку, удар, боль, темноту.
Нет. Не сейчас. Не снова.
Виктория выдохнула, словно сбросила с себя весь груз воспоминаний, всё, что тянуло её назад, и надавила на газ.
Трасса сменила ритм, мотор взвыл, словно в предвкушении победы, асфальт под колёсами стал не препятствием, а продолжением её тела, её дыханием.
Она обогнула крутой поворот с идеальной траекторией, словно слилась с машиной воедино — Теодор даже не успел среагировать и закрыть внутреннюю линию.
Финишная черта.
Разница — всего одна секунда.
— Она его сделала! — заорал Симоне, подпрыгивая от восторга и размахивая руками.
— Виктория, ты сумасшедшая! Но ты лучшая!
Она вышла из машины, дрожа всем телом от перенапряжения. Лицо — белое, глаза блестят, дыхание сбито, но улыбка — живая, искренняя, почти детская, освещала всё вокруг.
Теодор подошёл к ней, медленно снял шлем, смотрел молча, оценивающе, потом вдруг усмехнулся, покачав головой. Эта девчонка абсолютно точно раньше гоняла. И явно не как любитель.
— Одна секунда. Только не говори мне, что тебе просто повезло.
— Я не верю в везение, Моретти. Только в скорость, в мастерство и в умение рисковать.
Идиллию разорвал громкий, гневный голос отца.
— ВИКТОРИЯ!
Вильям стоял у ворот трассы, лицо красное от гнева, глаза пылают, словно два уголька.
Ребята инстинктивно сделали шаг назад, понимая, что сейчас будет буря.
— Ты совсем с ума сошла?! — крикнул он, подойдя ближе и хватая её за плечи. — Кто позволил тебе сесть за руль? После всего, что произошло?
— Я сама позволила! — выкрикнула она в ответ, не отводя взгляда, в котором читался вызов. — И не собираюсь больше прятаться от жизни, как будто я инвалид, как будто я сломалась. Я жива!
— Ты могла погибнуть! Ты могла умереть!
— Я могла погибнуть тогда, но не погибла! И если я выжила — значит, имею право жить дальше. Снова ехать!
Тишина.
Лишь ветер трепал их слова, унося прочь обрывки фраз и невысказанных чувств.
Отец тяжело дышал, стараясь сдержать гнев, но в его глазах блестели не только искорки ярости, но и нескрываемая боль.
— Если я ещё раз увижу тебя за рулём, Виктория, я клянусь — отправлю тебя обратно к матери. Пусть она воспитывает из тебя домохозяйку, а не самоубийцу. Ты меня слышишь?
Виктория замерла, словно её ударили. Она знала, что отец может быть жестоким, но эти слова ранили особенно сильно.
Губы дрогнули, но она не заплакала, не дала ему увидеть свою слабость.
— Тогда ты потеряешь дочь не из-за машины, а из-за своего страха, пап.
Вильям фыркнул, отвернулся и, не сказав больше ни слова, пошёл прочь, доставая из кармана пачку сигарет.
Ребята стояли, молча, не зная, что сказать и как поддержать её.
Теодор сделал шаг к ней, но остановился, словно споткнулся о невидимую преграду — не хватило слов, чтобы выразить то, что он чувствовал. И что понял.
Вечером она лежала на кровати, глядя в потолок. В ушах всё ещё звенело от оглушительного звука мотора, руки дрожали — не от страха, а от выброса адреналина, от переизбытка жизни, от ощущения свободы.
Дверь приоткрылась.
В комнату тихо вошли Симоне, Марко и Лукас, смущённо переглядываясь.
— Мы... принесли подношение великому пилоту, — сказал Марко, вытаскивая из-за спины огромную коробку конфет, перевязанную яркой лентой.
— Сладкое примирение, — добавил Симоне, ставя коробку на тумбочку.
Виктория рассмеялась — тихо, но искренне, почувствовав тепло и поддержку этих мальчишек.
— Ребята, всё в порядке. Правда. Не стоит волноваться. Сегодня я просто вспомнила, что жива. И что ещё умею водить.
Они переглянулись, поняли, что больше ничего говорить не нужно. Их присутствие говорило само за себя.
Когда дверь закрылась, Виктория снова осталась одна в тишине комнаты.
Но впервые за долгое время — не пустая, а наполненная воспоминаниями, эмоциями и надеждой.
Она провела пальцами по ключу от машины, который всё ещё лежал на тумбочке — ключу от той самой машины, которую она сегодня вела.
И прошептала одними губами:
— Я вернусь. Я ещё вернусь.