Глава 6
Утро выдалось свежим, прозрачным, как будто само небо вымыло себя дождём, оставив после себя лишь хрустальную чистоту. Сквозь открытые окна тянуло ароматом крепкого кофе, машинного масла и чего-то неуловимо металлического — острым, бодрящим запахом гаражного утра, который здесь был так же естественен, как восход солнца.
Виктория спустилась в столовую, где уже гремели чашки, разносился громкий хохот ребят, и отец стоял у кофемашины, как на посту, сосредоточенно наливая очередную порцию эспрессо.
— Доброе утро, звёздочка, — сказал он, протягивая ей кружку с дымящимся напитком, даже не глядя. Его голос был привычно хрипловатым.
— Утро не бывает добрым, когда кто-то орёт "пять минут до старта" в семь утра, — пробормотала Виктория, зевая и принимая кофе. Горячий фарфоровый кружок приятно согревал ладони.
Марко махнул ей рукой, его лицо сияло от утреннего веселья.
— А вот и наша муза! Осторожно, не мешайте — она наблюдает и собирает материал!
— Тогда пусть запишет, кто вчера забыл слить бензин после тестов, — хмуро заметил Лукас, поправляя очки. Он был серьёзнее остальных. — Я еле оттёр пятно.
— Симоне, признавайся, это снова ты. У тебя талант к таким вещам.
— Эй, я вообще святой, — возмутился тот, широко улыбаясь. — А она — наш ангел-хранитель. Вдруг теперь у нас удача появится, и мы выиграем этот чертов чемпионат. Надо потихоньку выходить из отпуска.
Теодор хмыкнул, не поднимая глаз от своей чашки с кофе. Его волосы были ещё чуть влажными, и он выглядел так, будто только что вынырнул из душа.
— Если ангелы кидаются шампунем, то да, мы спасены. У нас есть персональный, весьма агрессивный ангел.
— Ты жив, значит, ангел сработал. Самоконтролем, — ответила Виктория, садясь рядом с ним. Между ними было небольшое расстояние, но их словесная перепалка уже стала чем-то привычным.
Вильям перевёл взгляд с одного на другого, качнул головой, в котором читалась смесь усталости и нежности.
— Вы как дети. Завтрак — и на трассу. У нас день отработки связки поворотов. Никаких отговорок.
Через час они уже были на автодроме. Воздух звенел от нетерпения — моторов, голосов, шагов. Солнце уже поднялось высоко, пробиваясь сквозь остатки тумана.
Виктория стояла на трибуне, облокотившись на холодные перила, с блокнотом и ручкой в руках. Она записывала короткие фразы, словно ловила ветер, который приносил обрывки мыслей:
«Дорога — это всегда исповедь. Каждая кривая — признание в слабости или в силе».
«Скорость лечит, но оставляет рубцы, которые не заживают до конца».
Она делала пометки, рисовала схему трассы, ставила стрелки, помечала имена пилотов. Но глаза её иногда теряли фокус, взгляд становился отсутствующим, как будто она смотрела сквозь трассу, сквозь время.
Пустота в зрачках становилась всё глубже — пока где-то внутри не щёлкнуло, как старый выключатель, возвращая её к чему-то давно забытому.
Руль — холодный, вибрирующий в ладонях. Знакомая тяжесть.
Солнце — прямо в глаза, слепящее, как прожектор на сцене.
Крик — мужской голос в наушнике, короткий, отчаянный: «Тормози! Немедленно!»
Потом вспышка. Белая. Ослепляющая.
И — темнота. Глубокая, непроницаемая.
В больнице пахло антисептиком и тишиной, которая давила на барабанные перепонки. Голос отца, глухой и далёкий, звучал откуда-то из-за пелены боли:
— Ты обещала, что не сядешь за руль в таком состоянии, Вики... Клялась...
Виктория моргнула — картинка исчезла. Трасса вновь жила: ревущие моторы, гул, команда, сосредоточенные лица.
Но внутри всё ещё звенело. Звенело от воспоминаний, от боли, от невысказанных слов.
Она медленно закрыла глаза и вдохнула глубже. Запах бензина, горячей резины, мокрого асфальта. Всё, что когда-то было её жизнью, её страстью, её будущим.
— Не грусти, — раздался рядом тихий голос.
Она вздрогнула, так неожиданно было это появление.
Отец стоял у перил, руки в карманах, лицо всё ещё напряжено после тренировки. Только что он кричал на ребят за ошибки, его голос звенел от раздражения — резкий, командный, непреклонный. А теперь — другой. Тот, кто помнит, как держал её на коленях, пока она маленькой девочкой слушала гул мотора по телевизору.
— Пап, я не грущу, — выдохнула она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я просто... вспоминаю.
— Не стоит, — сказал он тихо, глядя на трассу, словно видел в ней нечто большее, чем просто асфальт. — Иногда нужно просто отпустить. Такие вещи... в жизни бывают.
И эти слова, простые, невинные, сказанные с лучшими побуждениями, вдруг будто ударили. Не физически, но эмоционально.
Что-то внутри Виктории оборвалось. Ноги дрогнули, дыхание сбилось, и в глазах запекло. Она схватилась за перила, будто земля пошла волной под ногами, а мир вокруг начал терять очертания.
Вильям успел подхватить её, его руки крепко сжали её плечи.
— Тихо-тихо... дыши. Всё хорошо. Я рядом.
Она не сразу смогла ответить. Просто стояла, вцепившись в холодный металл перил, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм в висках.
— Я... в порядке, — наконец выдавила, её голос был едва слышен.
— Иди в дом. Передохни. Здесь сейчас слишком шумно для тебя.
Она кивнула, не споря, и медленно пошла прочь от трассы, от ревущих моторов, от обжигающих воспоминаний.
Дом встретил тишиной. Только далёкий гул моторов ещё доносился откуда-то, как эхо.
Пахло пылью и чем-то тёплым, домашним, что немного успокаивало. Виктория прошла на кухню, достала из ящика коробку со свечами — давно не зажигала их, но сейчас ей хотелось света живого, не электрического, который бы согрел не только комнату, но и душу.
Огонь качнулся, загорелся ровно, отбрасывая мягкие тени.
Она поставила чайник на плиту, достала любимую кружку, насыпала зелёный чай с мятой. Вода зашипела, а тишина стала почти благословением.
Сев за стол, Виктория открыла ноутбук.
Пустой документ мигнул курсором — как маленькое пульсирующее сердце, готовое принять новую историю.
Она положила пальцы на клавиши, вдохнула глубоко, пытаясь успокоить дрожь в руках.
И стала писать.
Писать не историю гонок, не роман о скорости, не о своих детских мечтах — а то, что вдруг захотело выйти наружу, то, что сидело внутри и требовало освобождения:
«Иногда жизнь даёт тебе руль — и забирает его обратно, когда ты меньше всего этого ждёшь.
Но память — это тоже трасса. И по ней нельзя ехать назад, как бы ни хотелось. Можно только вперёд, или оставаться стоять».
Слова лились ровно, спокойно, постепенно заполняя экран. Без боли — только с усталостью, с пониманием и с какой-то новой, тихой решимостью.
Свечи отражались в экране, в окне, в её глазах, придавая им глубину.
И где-то там, за стеной, всё ещё звучал отдалённый рев моторов — напоминание о том, что жизнь, как и гонка, продолжается, даже когда ты на секунду сошла с дистанции. И рано или поздно тебе придётся вернуться.