Глава 2
Утро выстрелило звуками. Не будильником, не привычным городским шумом, а какофонией, чуждой её обыденности. Сначала — гул мотора, резкий, взлетающий, потом — стук, словно кто-то ронял что-то металлическое на бетон, и наконец — крики из-за окна, обрывистые и полные страсти:
— Газуй! Газуй, я сказал! Не слушай его, слушай машину!
Виктория приподнялась на кровати, сонно щурясь в полумрак комнаты. Поток вчерашних событий обрушился на неё, как холодный душ. Комната — чужая, но удивительно чистая, с серыми шторами, которые с трудом сдерживали утренний свет, и тонким, приятным запахом свежей древесины. На стуле, словно кто-то заботливый позаботился, аккуратно сложены её вчерашние вещи, у двери — чемодан, так и не распакованный. На прикроватной тумбе — фотография отца, ещё с молодым, задорным лицом, где не было ни одной морщины, и рядом — небольшой кубок, покрытый слоем пыли.
Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, зевнула, прикрыв рот ладонью, и пробормотала, обращаясь к невидимым стенам:
— Доброе утро, лагерь экстремалов. Похоже, здесь не бывает тихо.
Спустившись на кухню, Виктория замерла на пороге, наблюдая за картиной, достойной лучшего ситкома. Четверо парней, включая вчерашнего "Дор", ели прямо стоя, на бегу, словно им вот-вот предстоял старт в гонке на выживание. Хлеб, яичница, кофе — всё исчезало из тарелок быстрее, чем можно было сказать «приятного аппетита». На большом деревянном столе, уставленном крошками, лежали гоночные шлемы, а под ними — раскрытый ноутбук, на экране которого мелькала запись вчерашних заездов, сопровождаемая комментариями на итальянском.
— О, утро без макияжа, но с характером, — протянул знакомый, чуть хрипловатый голос.
Теодор стоял у плиты, по-домашнему расслабленный в спортивных шортах и серой футболке. Его чуть влажные волосы всё так же торчали во все стороны, создавая эффект легкой небрежности. В руке он держал большую кружку кофе, на губах играла та самая полуулыбка, от которой, наверное, любая другая девушка дрогнула бы, смутилась или покраснела. Но не Виктория.
— Не начинай, — спокойно сказала она, подходя к чайнику. В её голосе не было и тени дрожи, лишь утренняя хрипотца. — Я вчера почти убила тебя шампунем, не вынуждай к повторению. Может, в этот раз я буду целиться лучше.
Теодор с притворным удивлением приподнял бровь.
— О, так это было покушение? А я решил, ты просто проявляешь симпатию. У нас в Италии это, знаешь ли, так принято: если девушка бросает в тебя чем-то, это значит "я влюблена, но стесняюсь сказать". Обычай такой.
— В Италии, может, и так, — ответила Виктория, не отрывая взгляда от закипающего чайника. Горячий пар окутал её лицо, как вчера. — А у нас на родине, это называется "держись на расстоянии". Иначе рискуешь получить по лбу чем-то потяжелее.
Один из ребят, не выдержав, прыснул от смеха, подавившись хлебом.
— Дор, похоже, тебе впервые кто-то ответил твоим же тоном. А не смущенным поцелуем.
Теодор обернулся к нему, его улыбка не померкла.
— Потому что обычно мне отвечают поцелуем. Или восторженным взглядом.
— А теперь тебе ответили кипятком, — сказала Виктория, поднимая только что налитую, дымящуюся кружку с чаем. Она сделала небольшой глоток.
Он хмыкнул, его глаза блеснули вызовом.
— Острый язык. Мне нравится. Это освежает.
— Мне — нет, — отрезала Виктория, выдерживая его взгляд.
Между ними наступила короткая, но ощутимая пауза. В воздухе пролетела тень — не вражды, нет, а чего-то настораживающего, предвещающего. Как будто оба почувствовали: если они продолжат эту словесную дуэль, это быстро перерастёт в игру, из которой никто из них не выйдет без эмоциональных шрамов. В этом танце они были равны.
— Тренер в гараже, — поспешно вмешался один из парней, пытаясь разрядить обстановку, чувствуя напряжение. — Просил, чтобы ты к нему зашла, Вики. Сказал, как проснёшься.
— Поняла, — кивнула она, отпивая чай. — Спасибо.
Когда Виктория проходила мимо Теодора, направляясь к выходу, он тихо сказал, почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы она услышала. Его голос был низким и бархатистым.
— Если бы ты действительно хотела меня ударить, выбрала бы что-то потяжелее шампуня, Кавальери. Я знаю, как девушки бросаются, когда по-настоящему злы.
Виктория остановилась на мгновение, не оборачиваясь, но её плечи напряглись. Потом медленно повернулась, и её глаза сверкнули сталью.
— Не испытывай судьбу. Может, в следующий раз под рукой будет гаечный ключ. Или что-нибудь из инструментов отца.
Он усмехнулся, глядя ей вслед, когда она, наконец, пошла к двери. Его взгляд был долгим и оценивающим.
— И всё же ты не похожа на трусишку, Кавальери. Не пытаешься притворяться хрупкой. Это интересно.
— А ты — на того, кто когда-нибудь поймёт, что женщина может быть не частью шоу, не просто наградой, а штурманом, — ответила она, уже на пороге, не оглядываясь. Последние слова были сказаны с такой уверенностью, что звенели в воздухе.
Дверь хлопнула, оставив после себя легкий, но ощутимый запах её духов — смесь цитруса и чего-то терпкого, и лёгкий привкус чего-то нового и неизбежного в воздухе.
Теодор провёл рукой по волосам, его усмешка сошла с лица, уступив место задумчивости. Он хмыкнул, бросил кружку в раковину, откуда послышался глухой удар, и пробормотал, словно себе под нос:
— Беда пришла. И, похоже, останется надолго.