О мятом вторнике и осени внутри.
— Меня, кажется, перелюбили.
— А я, кажется, блюю от хорошей жизни рядом с тобой.
Это финишная прямая. Граница, конец, называйте как хотите. Я, сам не того не понимая, перепрыгиваю все планки, и хочу к Иисусу, который, вероятнее всего, не полюбит меня и мою несколько странную философскую личность.
Мне хочется к ней. Хочется просыпаться, утыкаясь лицом в её плечо и ощущать руку на пояснице; чувствовать её совсем рядом. У меня трясутся руки и я размышляю о ней, загробном мире и своей жизни, от силы, минут десять, десять минут, которых до безумия мало.
Я сломлен, ранен и ужасно простужен. И, вдруг, ни с того ни с сего, паникую. Кое-как поднимаюсь с плетённого кресла и опускаюсь на деревянный паркет библиотеки, не в силах держать равновесие. Кости кажутся фарфоровыми, и думаю, что я похож на бабочку, желающую стать совершенной.
Эмоциональное опустошение — одна из самых сильных сторон, которую я ненавижу.
Глаза пекут. И я, сидя на холодном паркете, реву. Реву, как никогда прежде. Слёзы сохнут из-за влажного ветра, прорывающегося через открытое окно, и я реву. Я реву, а мои ледяные запястья безумно цепляются за волосы, выдирая прядки и делая это снова и снова.
Я сорвался. В этом есть и её доля вины. Кричу на свой рассудок, гневно отрицая это, ведь я сорвался из-за самого себя. Всё идёт не впрок. Я мудак, заплутавший чёрт знает где.
***
Стрелка часов останавливается на четырёх, когда я, просыпаюсь в холодном поте и начинаю задыхаться. В квартире кромешная тьма, за исключением поразительно красивого лунного света, освещающего мою небольшую студию.
Всё ещё находясь в полудрёме, я покидаю чрезвычайно комфортную кровать, встречая объятья равнодушного октябрьского холода. Обнаженная, смуглая от загара кожа, покрывается мурашками, и всё, в чём я на данный момент действительно нуждаюсь, — это скорейшее возвращение в кровать и нежное ватное одеяло, окутывающее с головы до пят. Но также мне необходим этот чёртов ингалятор, так что я продолжаю свои действия, включая свет в комнате.
Щурюсь от нахлынувшего потока чёткости и яркости, преодолевая кровать и прикроватную тумбочку, на который, как мне казалось должен был находиться прибор.
Изо рта невольно вырывается немой крик отчаянья и безысходности положения; после окончания очередной лекции, я заехал к своему однокурснику, — другу по совместительству, — Найлу, чтобы одолжить блокнот, который, по сути дела, являлся моим. И когда я уже был на обратном пути домой, ко мне пришло СМС, сообщающее о том, что я забыл у него свой "инструмент".
Едва не умирая, разгребаю, то есть, сметаю с рабочего стола бумаги, папки и рабочие принадлежности. Во мне кипит гнев, и я пытаюсь найти свой телефон. Знаю, идея, на самом-то деле, абсурдная, — какой сумасшедший поедет на другой конец города, чтобы вернуть ингалятор своему тупоголовому другу, — но так или иначе, стоит попытаться.
Небрежно загребаю рукой матрас, и через долю секунды он оказывается на полу. Я безумно кричу, кричу во весь голос, кричу так, что меня, наверное слышит весь квартал. За стенкой раздаётся стук и что-то нечленораздельное, имея очертания отборного мата. Я посылаю их куда подальше, и мне плевать, что сейчас четыре часа и я совершаю отнюдь не хороший поступок.
Я не следую совету доктора Ксавье, не сохраняю спокойствие и не контролирую свое дыхание. Я бойкими шагами подхожу к деревянному шкафу; свет тусклый, за счёт чего достаю одежду наугад, словно закрытыми глазами. Выбор получается не такой уж и плохой: пара чёрных брюк и футболка с логотипом группы "Nirvana". Спешу к лестничной клетке, по пути завязывая шнурки и чуть не спотыкаясь на последней ступеньке.
Улицы пустуют из-за свиста вездесущего ветра и темноты, которая до сих пор окутывает улицы городка. Пронзительные звуки грома раскатываются на заднем плане, вселяя страх во всех, кто осмелился выйти на улицу в такую погоду.
Я бегу по узкой, усыпанной гравием дороге, не смотря под ноги и не следя за ситуацией на дороге. Треск расходится по небу, как своего рода, кнут, используемый в приключенческих фильмах. Хлопок так сильно пугает меня, что я, буквально впадаю в истерику. Оправившись от испуга, я рассерженно качаю головой, не позволяя назойливому ветру загораживать мне и без того плохо освещённый бульвар.
Какое-то время я продолжаю бежать по плутающим улицам Малтманз-Хилл, больше похожим на лабиринт. Щёки горят, а тело с каждой миллисекундой начинает постепенно замерзать.
Возвращаюсь к нормальному темпу ходьбы, и замедляю шаг. Пока дохожу до круглосуточного магазинчика, дышать становится относительно лучше.