Глава вторая.
предсмертная записка:
если вы не замечали шрамы на моих бедрах,
или поддельную улыбку на моих губах,
или принудительный смех, который я использовала,
или то, что я не заботилась
о вещах, которые я раньше любила,
тогда не смейте стоять
на моей могиле и плакать.
как вы можете плакать из-за кого-то, кого даже не знаете?
В сутках 1440 минут, и из них люди не могут найти одну для меня. Я повторяюсь за этот день; я дьявольски одинок.
В средней школе, представьте себе, я был "тем самым парнем, который на истории английской литературы сидит с красавчиком-выпускником". По заведенному порядку, на каждый год перед Днём Купидона ученический совет ставит небольшую кабинку у кабинета искусства и АИПТ ("Американская история повышенной трудности"), в которой можно приобрести маленькие, так называемые телеграммы. Затем их разносят купидоны, (по-моему, это обычно девушки лёгкого поведения, завсегда липнущие к старшеклассникам и парням из команды по лакроссу).
Если ты неудачник, это сразу будет легко определить по количеству полученных тобою цветов. Меньше десяти — твоя репутация до сих пор не закрепилась, пять и менее — поздравляю, ты полнейший даун.
Количество роз всегда менялось, не зависимо от того, в каком слое обществе ты находился. Моё положение внутри коллектива слегка пошатывалось, но даже я, парень, которого не замечают, на протяжение одного года получил шестнадцать роз. Бывали и те, кому их и вообще не отправляли; это, по мнению Марго Ровански, — королевы школьного балла, — было смертельным позором. Стыд до конца жизни, говорила она ребятам, не выросшим из эпохи очков и розовых брекетов.
Я был не то, чтобы привлекательным, — просто типичным американским парнем-подростком, которому слегка не повезло в общении с нынешним обществом. До пятого класса, до отстойного 2001 года, когда меня впервые предали друзья и я почувствовал существенное удовольствие от лезвий и ран, распространяющихся буквально по всему телу, я был действительно самой настоящей тихоней, который краснел лишь при одном пойманном на себе взгляде.
В восьмом классе, кажется, я стал набирать обороты, и из серой мыши превратился в бездушного разбивателя сердец с каменным лицом и стеной сарказма, окатывающей как снег в июльский день.
Дальше всё идёт, как по классическому иностранному сценарию подросткового фильма: моя девушка заканчивает жизнь самоубийством, на выпускном мои два бывших лучших друга показывают порно снимки двух парней, (ясно, чем занимающихся), где один из них смутно похож на меня, и я узнаю о врождённой астме. Как-то так. В принципе, всё казалось мне не таким радужным, как ожидалось бы.
С горем по пополам я добираюсь до "Barnes and Noble", и стихия, как не странно, разыгрывается не на шутку. Я, укутавшись в свой клетчатый шарф, начинаю думать, что вот, ещё чуть-чуть, и всё вокруг растворится в снежном вихре. Серьёзно.
Внутри здания также приветливо и уютно. В точности, как и было в последний раз моего посещения. Ана, — так представляется мне та милая старушка, сидящая за постом, — улыбается, приветствуя меня мелодичной строчкой из песни. Я хихикаю, отправляясь к столикам, расположенным в два ряда от книжных стеллажей.
Сегодня вторник, соответственно, выбор новой книги. Особо не заостряю своё внимание на этом, — беру первую попавшуюся на ближайшей полке, и удобно устраиваюсь у окна; в то время как в голове накатывают воспоминания о Поппи и о том дне, когда я впервые познакомился с человеком, который заставил, позволил мне полюбить себя таким, какой я есть.
Перевожу, наконец, свой взгляд к случайно выбранной книге, и улыбаюсь, видя слова, напечатанные маленькими аккуратными буквами.
Сюзанна Кейсен, «Прерванная жизнь».
Что, чёрт возьми, происходит и почему всё напоминает мне о ней? Это не причиняет боль, нисколько: слёзы были выплаканы полгода назад; сейчас, на самом деле, это похоже на интерес и раздражение в одном лице. Мне несомненно, были понятны её мотивы для этого, но я, так или иначе, испытывал обиду с нескончаемой горечью.
Она — самое лучшее, что у меня было. Но улавливаете суть проблемы? Самое худшее — тоже она.
Её предсмертная записка была прямолинейной и она, откровенно говоря, сообщала всю суть, которую сама девушка не могла донести до определённого количества людей. Я отгоняю болезненные воспоминания доставляющие досаду, и баламутящие подсознание. Окунаюсь в чтение, и через двадцать минут засыпаю, дёргаясь от каждого звука молнии за окном.
Во сне мне снится девушка; нет, нет, не краснейте, не отводите взгляд, и не закрывайте лицо от стыда. Она просто стоит передо мной, протягивая что-то в своей маленькой тёплой ладошке с длинными тонкими пальцами, как у музыканта. По сравнению с моей, она кажется мне совсем детской.
У неё приятная внешность, с выступающими скулами. Она кусает нижнюю губу до такой степени, что мне кажется, вот-вот, и из неё хлынет неиссякаемая струйка алой крови. Надо отметить, что её губы слегка пухлые. Её лицо не то, чтобы изумительно, оно безупречно. Изящные ключицы, и впалые щеки — я задыхаюсь, в прямом смысле слова.
На лоб спадает локон карамельно каштановых волос с редкими прядками пшеничного оттенка. И в тот же момент мне хочется, чтобы она положила голову мне на плечо и заснула. Мне нравилось лежать так с Поппи, — невинно и импозантно. Мне нравилось лежать так с ней по среди ночи, когда почти все спят и кажется, что мир принадлежит только нам.