Таблетки от кашля

Группа "Hurts" распевает в наушниках "Mercy", когда я прохожу очередной бутик с неимоверно дорогой изысканной одеждой. Я качаю головой в такт приятной на слух мелодии и принимаюсь шевелить губами, кое-как подпевая. Надо признаться, в семь лет от роду у меня существовала непоколебимая мечта стать певцом. Но вы имеете представление о том, как прорезается голос? Я полагаю, что ответ будет положительным, так что стоит просто молча кивнуть и скорбно погладить меня по плечу. 

Я зачастую задаюсь вопросом о том, почему одним людям достаётся всё, в буквальном смысле, всё, а другим — лишь крохотная часть того, что имеют первые. Это несправедливо, это просто так чертовски несправедливо. Но мир, это не фабрика по исполнению желаний, ведь так? Я снова отгоняю навязчивые мысли прочь, вдруг вспоминая о Джемме. 

Как долго я не навещал их? 
Как долго я не поддерживал общение с ними?

Всё также плыву по асфальту, не чувствуя нижних конечностей; то ли от недавно наступивших холодов, то ли от нервов, ходящих по острию ножа. В сердце покалывает и на долю секунды кажется, что кто-то в тайне от мамы берёт иголку, и со всем гневом и злостью тычет мне её в сердце. Чувствую укол стыда и боли. Действительно, я ведь стал чрезвычайно взрослым, чтобы звонить родным и спрашивать у них что-либо. Мысленно создаю список того, что мне необходимо сделать сегодняшним вечером, и первым пунктом, несомненно, будет являться звонок Джемме.

Оглядываюсь по сторонам; по улицам Лондонского-сити возбуждённо спешат хлопотливые люди в строгих костюмах, с портфелями и приглушённым гулом, создавая классические будни Лондона. Сдержанность, замкнутость, отстранённость — привычный для людей, обитающих здесь, фасад. Меня передёргивает лишь из-за одной мысли о том, что я выгляжу так, как и они — как запрограммированный робот, отчаивавшийся что-либо изменить в своей жизни. 

Здесь всё идет своим чередом; все так обыденно и серо, словно ты сидишь на лекции по истории экономики и листаешь пожелтевшие страницы учебника, изрядно стараясь найти ответ на задание, поставленное преподавателем.

Мои родители с самого раннего возраста учили меня смотреть по сторонам, прежде чем переходить дорогу. Они также учили меня держать своё никого не касающееся мнение и язык за моими ровными белоснежными зубами. 

Они неустанно повторяли мне, что любовь — это что ни на есть лучшее чувство, которое способен испытывать живой организм. Но они никогда не говорили мне то, что все прекрасные и излишне хорошие вещи приходят к человеку исключительно через боль. 

Они убеждали меня в том, что я, так или иначе, научусь плавать, как и свойственно всем детям, окружающим меня. Но они никогда не говорили мне о том, что даже научившись держать равновесие на воде, я смогу утонуть в своём же собственном океане эмоций. 

Они всегда учили меня находить светлую сторону, не зависимо от того, насколько плохо всё складывались. Но всё, что я видел — являлось беспросветной тьмой. 

Они всегда учили меня тому, что мир — совершенное и беспечное место. Но в последствие этого, я затерялся в нескончаемом терроре. 

Этот мир далеко не совершенен, как и я, существо, которому было позволено родиться на свет. 

Глубоко вздыхаю, и позволяю морозному ветру пощекотать мне горло. Сейчас восемь пятьдесят и я похож на сорокалетнего философа, готового часами рассуждать о нынешних позициях общества и ничего не делать, кроме как пить остывший мятный чай.

***

Вдруг, ни с того ни с сего хочется плакать, когда я невзначай вспоминаю фразу Поппи, которую она бросила перед тем, как уйти от меня. 

"Наверное, все расставания подобны прыжку с обрыва. Самое сложное — решиться. Как только окажешься в воздухе, тебе придётся отпустить".

Мы, верно, были самой лучшей парой. Я, надо признаться, никогда не верил в любовь, и был в каком-то смысле согласен с Грином, потому что любовь — это всего лишь крик в пустоту. Мы познакомились с ней в библиотеке, это было бы смешно, если бы я сказал, что это та самая библиотека на пятой Авеню. Но я не смеюсь, мои глаза режут от слёз, и всё это причиняет боль. 

На улице был май, лёгкий, воздушный май. Погода была относительно тёплой, даже не взирая на то, что в Англии ежедневно шли проливные дожди. Весна действительно витала в воздухе, и это заметил даже мой бывший пёс, отрадно пытающийся закадрить овчарку на соседнем участке. В тот день я будто летал, но ощущения создавались не те, что сейчас — я чувствовал себя окрылённым и живым, наконец. 

Энн с Джеммой с самого раннего утра укатили на ярмарку, с чем точно не помню, но если память меня не обманывает, там продавались антикварные вещи, от которых моя мама, как некстати, была без ума. В буквальном смысле. Роб сильно не отставал, и как только дамы за порог, — он прихватил нашего пса, и отправился на прогулку по воодушевлённому городу.

Проснулся, я, как не странно, в двенадцать часов, и был нескончаемо рад, когда распознал запах оладий на первом этаже. День казался действительно бойким и я, переодевшись в первое, что попало под руку, — по сути дела, я потратил около получаса на то, чтобы подобрать более ли менее чистую одежду, — но тем не менее, остановился на потёртых брюках, занижающихся в самом низу, футболке с логотипом "The Rolling Stones" и моей фирменной шляпе, в которой я смотрелся не то, чтобы горячо, просто привлекательно. 

Я не задумывался о том, где мне провести этот день, ведь когда я только проснулся у меня в голове крутился адрес *Barnes and Noble (прим. автора — здесь и в последующих частях используется как название библиотеки), соответственно, я ринулся туда. 

Ладно, я нагло совру, если скажу, что добраться до назначенного места оказалось не представляющий тяжести задачей. Я не был идеальным водителем, я не был образцовым водителем, я был просто счастливчиком, которому позволили ездить на антикварном красном вольво с правами отца. 

Мне показалось чудом, что копы не остановили меня сразу после того, как я чуть ли не протаранил хлебную лавочку напротив 156-ой и 52-ой улицы. Кое-как добравшись, я ещё полторы минуты возился с ключами и дверью, которая никак не поддавалась мне и моим хилым рукам. Пожалуй, после двадцать третьей попытки расправиться с этой неурядицей, ангел проходящего мимо человека пожалел меня, и мужчина лет пятидесяти, кратко посмеиваясь, соизволил помочь бедному подростку, не известно как, получившему доступ к таким вещам. 

Внутри здания людей не ожидалось, за исключением старушки, сидящей на посту. Которая мило улыбнувшись, предложила мне ментоловую конфетку, как будто предостерегала или ещё чего. Двух мальчиков лет десяти, которые, судя по всему, оказались близнецами и внимательно читали Антуана де Сента-Экзюпери. 

Я бродил вдоль стеллажей, располагавшихся в два ряда и размышлял о том, что я вообще предпочитаю из художественной литературы. Невозможно не согласиться с тем, что во мне были отголоски женственности, потому что я, так или иначе, любил не ужасы и боевики, а прозу, поэзию и классику. Но мне так же была по душе антиутопия, которая завораживала и окутывала омутом неизбежности. 

Натыкаюсь на букву "Б", и в голову как будто ударяет мысль о том, что я обещал Джемме прочесть её любимую повесть, которую она на днях собиралась обсудить со мной. Поиски не заставляют себя долго ждать, и через мгновение я натыкаюсь на "Вино из одуванчиков" американского писателя Рэя Брэдбери. Улыбаюсь сам себе, и попутно убирая книгу под руку, медленными шагами двигаюсь к расставленным на три ряда деревянным столам. 

Я, удобно устроившись за одним из кресел, наконец, вижу девушку, сидящую напротив меня, и откровенно говоря, удивляюсь тому, какой тихой и расслабленной она кажется. Она перевернула очередную страницу книги, и её черты лица преобразились, став из менее грубых, более женственными и запоминающимися. Её нежно-розовые волосы каскадом спадали на плечи, и я заметил венок из непонятных, но по своему красивых цветов, смутно напоминающих поздние фиалки. На ней он смотрелся по особенному хорошо. 

Я тогда улыбнулся, как сумасшедший, которого около четырнадцати лет продержали взаперти и сейчас сделают ему шоковую терапию. Я неловко отвёл взгляд, и принялся читать, но это было фактически невозможно. Буквально через каждую строчку, в голове всплывал образ невероятно красивой девушки, и я раз из раза поднимал свои пронзительные глубокие глаза, наблюдая за ней. 

Помню, она тогда, не выдержав, пробормотала мне привет. Но не раз и не два, а целых три. Потом уже, когда мы стали более близки, она сказала, что сделала это из-за того, что первый привет получился не идеальным; второй — слишком хриплым, и она подумала, что я могу не понять её; а третий — слишком грубым. Я засмеялся и обнял её, вдыхая запах самой невероятной девушки с нежно-розовым волосами.