15. в одном потоке 2
До нельзя изнурившиеся супруги уже потеряли счёт времени, проведённому во врачебном кабинете. Ожидаемый ими хирург был одним из самых высокооплачиваемых, квалифицированных и технологически оснащённых врачей страны. Попасть к нему вот так — практически без очереди — было редкой удачей, к тому же стоившей немалого задействования связей на самом высоком уровне.
Поэтому и речи не могло идти о том, чтобы его не дождаться или — ещё хуже — сетовать на долгую занятость пошедшего им навстречу светила.
Ситуация была двоякой. В напряжении своего ожидания томившийся в кабинете мужчина всеми фибрами души рвался как можно скорее услышать приговор — каким бы страшным тот ни оказался.
Его же супруга, напротив, хотела, чтобы этот момент оттянулся как можно дольше. Чтобы ещё чуть-чуть пожить в таком привычном и родном её сердцу коконе благополучия, где вообще ничего не хотелось менять…
Любимый и любящий муж, прекрасный, объективно подающий самые большие надежды сын и общее семейное благополучие — в материальном, эмоциональном и каком угодно другом плане…
Ей было безумно страшно услышать какое-либо известие, гласящее об окончании её безмятежной, полной абсолютного счастья жизни. Лишись она хотя бы одного из своих неотъемлемых компонентов — все остальные, разлетевшись подобно карточному домику, увлекут за собой в никуда и весь смысл её — той самой жизни.
Эту ставшую невыносимо тяжёлой ноту раздумий прервал внезапно появившийся в кабинете врач.
Отстоявший много часов подряд в операционной, он тяжело приземлился в своё комфортное кожаное кресло. Не видящими в полной ясности, ещё не успевшими отойти от напряжения крайней операции глазами он потянулся к конверту с анализами, принесённому вошедшей следом за ним в кабинет медицинской сестрой.
Вдумчиво вчитываясь в заключение специалистов из области диагностики, он положил полупрозрачную рентгеновскую плёнку на специально для этого приспособленный негатоскоп, называемый в народе просто «подсветкой для просмотра рентгеновских снимков».
Лицо его стало ещё более озадаченным. Затем выражение сменилось на растерянность со смятением.
Готовый всё мужественно принять глава семейства уже понимал, что диагноз будет звучать именно в виде приговора. И, судя по реакции врача, достаточно страшного — чтобы разделить жизнь на «до» и «после», со всеми ужасающими для этого трагического «после» последствиями.
Жена же просто оцепенела. В один миг потеряв остатки своего нормального цвета лица, залившись мертвенной бледностью — казалось, она перестала дышать.
Увидев это состояние своих посетителей, оторвавшись от напряжённого созерцания снимков, доктор поспешил не томить их с ответом. Слегка дрогнувшим голосом он произнёс:
— Тут счёт идёт, возможно, даже не на дни, а на часы. Это крайняя стадия…
Закончить фразу ему уже не позволили обстоятельства. Сорвавшаяся в панике супруга, вмиг преодолев просторное расстояние кабинета и распахнув на бегу дверь, уже в слезах бежала от собственного несчастья — свалившегося на голову подобно грому среди ясного неба. Так неожиданно и трагично, обещая попросту перечеркнуть всё их дальнейшее счастье.
Догнавший её у самого автомобиля супруг цепко заключил её в объятия, говоря успокаивающие слова, которые та совершенно не слушала. Она повторяла в слезах как мантру одни и те же слова:
— Ему же всего четырнадцать лет!
Прилично моросивший дождь бесцеремонно напомнил о себе, в разы усилившись. Повинуясь инстинкту своей заботливости, мужчина открыл дверь их нового автомобиля представительского класса. Бережно посадив супругу на переднее сиденье, обойдя заслуживающий называться шедевром автомобилестроения ультрасовременный капот, он сел на водительское место.
На звучащий от причитающей супруги вопрос: «За что!?» — в памяти непроизвольно всплыл недавний странный сон, изобилующий донельзя точно прорисованными подробностями. Сейчас он, кажется, начал понимать, что это вовсе был и не сон, а приведшие к данным событиям поступки из прошлой жизни…
На дворе был 1941 год, самое начало той самой страшной войны. Огромная родина, казалось, проигрывала напавшим без предупреждения фашистским захватчикам. Сдавая город за городом, село за селом, наши люди теряли, казавшееся сейчас самым главным — веру в победу, а соответственно и волю к сопротивлению.
Этой войне были необходимы герои — своими яркими примерами самоотверженности они должны были заставить простой народ поверить в возможность победы. Люди хотели добровольно призываться на войну, чтобы повторить подвиг солдат, увековеченных на страницах истории.
А народ, бьющийся с подобным настроем, — попросту обречён на победу, даже невзирая на все технологические, координационные и какие угодно иные преимущества противника.
Но вот, вопреки здравой логике, наконец-то случившийся пример резонансного самопожертвования отнюдь не радовал, а напротив — давил непомерно тяжёлым грузом личной ответственности.
Ситуация состояла в следующем. Совершивший поистине героический поступок лётчик-истребитель направил свой самолёт прямо на вражеский поезд, тянувший огромное количество бронетехники, боеприпасов и личного состава.
И находившаяся на грани полного морального упадка страна, наконец-то получила красивый пример героического самопожертвования. Уже будучи воспетым в прессе и всеми средствами вещания, этот подвиг со скоростью звука облетел все города, заставив людей впервые поверить в победу. Мальчишки — да и мужики постарше — захотели последовать так всеми уважаемому примеру доблестного защитника Родины.
Только вот теперь — одно омрачающее эту красивую легенду обстоятельство: считавшийся до сегодняшнего дня героически погибшим лётчик, в последний момент, оказывается, успел катапультироваться. Получив сильные ушибы, он был захвачен в плен подбившими его самолёт немцами. И вот сегодня его отбил наш передовой отряд.
Об этом он — полковник военной контрразведки — в первую очередь доложил в столицу. А содержание телеграммы, не замедлившей с ответом, его попросту обескуражило…
В приказном порядке были изложены распоряжения: найденного и проходящего лечение лётчика умертвить, факт его выживания после протаранивания вражеского поезда держать в строжайшем секрете.
Тяжёлые раздумья прервал вошедший в кабинет совсем ещё «зелёный» офицер. На престижную должность в контрразведке он — ещё вчерашний курсант, экстерном закончивший обучение — попал по прямой протекции. Его связывала родственная линия с самим полковником. Не вдаваясь в нюансы, с натяжкой можно было сказать, что он являлся тому племянником.
Сразу смекнув, что творится что-то неладное, молодой офицер по-родственному начал выпытывать, что происходит. Выслушав краткое разъяснение, он попытался утешить полковника аргументом, звучавшим из уст Верховного главнокомандующего:
— Лес рубят — щепки летят.
На что помрачневший темнее тучи полковник, смерив утешителя красноречивым взглядом, ненадолго задумавшись, сказал:
— А знаешь что, утешитель? Поехали-ка к его родственникам. Благо, недалеко. Посмотришь на этих людей и лично им в лицо объяснишь про «лес и щепки».
Учитывая всю строгость ведомства и серьёзность занимаемой рассерженным командиром должности, о выражении сомнений не могло быть и речи…
И вот служебный автомобиль, оперативно поджидавший их у подъезда, уже подъезжал к дому, где жила семья лётчика-героя — совсем недалеко от их расположения.
Сидя на месте почётных гостей, на диване в центре зала, полковник с адъютантом наблюдали за рыдающей матерью и словно тенью стоявшим в углу отцом. Когда в зал вошли жена с детьми, командир приказал:
— Ну, ты хотел что-то сказать? Говори.
Вмиг задрожавшим голосом молодой адъютант промямлил:
— Ваш сын, отец и муж погиб как настоящий герой. Он отдал свою жизнь ради нашей победы и навсегда останется в светлой памяти всех…
Договорить свою, казавшуюся пламенной, речь он не успел — мать и дочь лётчика громко зарыдали. Девочка закричала:
— А нам не нужен герой! Верните мне моего папочку!!!
С ещё более тяжёлым сердцем, вернувшись в штаб и в комнату, оборудованную под импровизированный лазарет, полковник наконец-то пришёл навестить героя.
Бездушно приговорённый столичной верхушкой, лётчик с виду был ещё слаб, но уже уверенно шёл на поправку. При виде командира, приложив усилие, он приподнялся в кровати и, радостно улыбнувшись, первым делом начал расспрашивать того о своей семье — и как можно скорее передать им хоть какую-нибудь весточку. Ведь они явно волнуются.
В кабинет зашёл сотрудник в халате — врач, с никелированным подносом, на котором лежали заправленные по приказу полковника шприцы.
Как человек, благородный до конца в любом своём поступке, он привык исполнять распоряжения собственноручно — чтобы не перекладывать ни на кого даже малейшую частицу ответственности. Ни перед Богом, ни перед совестью, ни перед самим Главнокомандующим…
Забрав у сотрудника поднос, полковник один за другим ввёл содержимое шприцев в трубочку капельницы, заканчивающуюся в вене у лётчика.
Меланхолично наблюдая, как в том затухает едва начавшая разгораться искра жизни, он предался своим и без того мрачным мыслям. Оставшись наедине с ними, он дождался момента, когда угасший на его глазах герой перестал подавать признаки жизни. Затем распорядился внести в комнату большой ящик — из тех, что использовались для перевозки габаритных боеприпасов. В данном случае — импровизированный гроб. Операция проводилась под грифом строжайшей секретности.
От детального осмысления столь информативно точного всеми своими мелкими подробностями сна, являвшегося ничем иным как прошлой жизнью, его оторвал внезапно громкий всхлип, в следующий момент закричавшей в голос супруги:
— Нееет!!!
От этого полного, беспробудного отчаяния крика, издаваемого испытывающим адские терзания родным человеком, стало ещё тяжелее и без того присутствовавшей до этого несносности.
Вот что значит личная трагедия в масштабах одной семьи — преждевременная потеря одного из членов которой может поставить жирный крест на дальнейших судьбах всех остальных близких ушедшего.
Только сейчас, сопоставив отчётливо помнящуюся ему боль утраты семьи, лишившейся своего родного человека, он вдруг осознал, какая беспробудная бездна отчаяния их сейчас ожидает с любимой супругой. И, поддавшись секундному порыву, рефлекторно запустив свой показательно мощный двигатель премиального класса, собрался разогнать соответствующую скорость — навстречу ветру и избавлению от непереносимой тяготы неизбежной утраты.
Просто секундный порыв на уровне рефлексов. Но трансмиссия приведена в самое боевое положение. Секундная заминка перед тем, как нажать педаль акселератора до самого пола, что быстро избавит их от дальнейшего созерцания этой страшной реальности…
И тут, за мгновение до осуществления этого импульсивного поступка, по лобовому стеклу плашмя ладонью начал стучать промокший до нитки, проступающий из-за стены проливного дождя силуэт в белой одежде.
Секундное замешательство сменилось озарением:
— Боже, прости меня! Какой же я идиот! Что я собирался натворить, оставив нашего тяжело больного сына сразу без обоих родителей!?
Нет, он тут же понял, что не позволил бы себе таким вот истеричным способом уйти из жизни — да ещё и прихватив за собой любимую супругу. Он точно бы опомнился на первых десятках метров разгона.
И теперь, понимая это так же отчётливо, как ясный Божий день, из глубины памяти вдруг выплыло продолжение вчерашнего сна-воспоминания прошлой жизни…
Руководствуясь самыми благородными порывами, он едет на переднем сиденье автомобиля рядом с водителем, везущим в недрах просторного салона тяжёлый ящик, являющийся импровизированным гробом.
Скомандовав водителю остановиться в поле, они вытаскивают тяжёлый ящик. И на приказ достать из багажника лопату, поспешно доставший её водитель уже через несколько секунд стоял с наперевес, с предназначенным для копания инструментом.
Но, осведомившись, где именно им следует копать могилу, водитель слегка оторопел, когда полковник, отобрав у того лопату, со словами:
— Я тебе сейчас дам могилу! — …
Начал этой лопатой отковыривать приколоченную наспех крышку ящика.
Затем, достав из заблаговременно приготовленной аптечки нашатырь, командир принялся, держа под носом у безвременно усопшего обильно смоченную резко пахнущей жидкостью ватку, с громкими криками «Подъём!» теребить того по щекам.
К великому изумлению водителя, эти, как говорят в народе, «мертвому припарки», принесли свои плоды — и умерщвлённый лётчик-герой, отходя от действия сильного снотворного, сфокусировав взгляд на полковнике, радушно улыбнувшись, первым делом спросил:
— Где я?
Ответив такой же беззаботно доброй улыбкой, полковник сказал:
— Уже почти дома! Поехали! Родня заждалась!
Уже через короткое время, облокотившись на капот служебного автомобиля, полковник с водителем наблюдали, как счастливо рыдающая взахлёб родня гроздьями облепила вновь обретённого любимого члена семьи, всем своим видом давая понять, что отпускать они его больше никогда не собираются…
Опомнившийся от коротким импульсом навеянного воспоминанием минувшей ночи, вернувшийся в реальность салона своего люксового автомобиля, оторопевший от всего переживаемого, он неловко открыл окно перед стоявшим за ним насквозь мокрым силуэтом.
Как оказалось, это был тот самый доктор — в накинутом поверх пижамы белом халате. Тяжело отдышавшись от незапланированной нагрузки, явно показывающей, что он только что что было прыти пробежал не одну сотню метров, доктор очень строго, но с нотками нескрываемой радости принялся быстро и сбивчиво, почти крича:
— Всех уволю! Слышите, вообще всех! И сотрудников лаборатории, которые перепутали! И персонал, который мне, потерявшему бдительность после целого дня в операционной, это подал! Всех уволю!
Вместо анализов вашего мальчика эти растяпы мне принесли данные умирающего от последней стадии онкологии столетнего старика — ветерана Второй мировой войны!
А у вашего мальчика — очаговая пневмония, которая уже проходит и обойдётся даже без антибиотиков. Тут вообще нечего опасаться — он здоров как слон!
Сам не понимая, как выскочил из-за руля, он схватил доктора и, заключив того в крепкие объятия, принялся громко хохотать от внезапно нахлынувшего счастья. Через короткое время к этим эйфорическим объятиям присоединилась и его до одури счастливая жена.
Как будто повинуясь невидимой воле Создателя, шедший до этого непроходимой стеной дождь начал резко затухать. И в затянутом плотной завесой туч небе начал образовываться ясный просвет.
Который счастливо плясавшие от только что пережитого опыта люди, естественно, не видели. Зато за этим, как и за всем остальным происходящим, со сноровкой старого военного разведчика пристально наблюдал тот самый столетний дедушка-ветеран.
Говорят, что когда Бог наказывает человека, то обременяет его чересчур долгой жизнью. Это на сто процентов сходилось с данным примером, так как служивший в военной контрразведке ещё со времён Второй мировой войны, много лет назад ушедший в отставку полковник был поистине несчастным человеком.
Пережив всех своих по-настоящему близких родственников, он действительно был в этом мире один-одинёшенек, кроме себя никому не нужный.
И дивиденды от когда-то всеми правдами и неправдами сколоченной успешной карьеры военного были весьма сомнительными: ну, просторная квартира в центре, дача за городом, хорошая пенсия и соцпакет — и разве это всё стоило полного одиночества, которому виной, безусловно, он сам? Когда, поддавшись искушению, поступив наперекор совести, продал душу тёмным силам.
Нет, это не эфемерный магический ритуал с обязательным расписыванием кровью… Продажей души, как он непрестанно с того самого дня чувствовал всеми её осквернёнными недрами, была первая его серьёзная сделка с совестью.
Как сейчас он помнил тот ставший роковым разговор с полковником:
— О том, что я получил телеграмму из столицы, знаешь только ты. В том случае, если я поступил вопреки прямому распоряжению Главнокомандующего неосознанно — меня ждёт, пускай даже с понижением в звании, но максимум строгач за проявленную на службе халатность. За намеренное же нарушение прямого приказа — в лучшем случае расстрел. Моя судьба теперь в твоих руках.
А оказалось, что в его молодых, тогда ещё неопытных, поддавшихся искушению выслужиться во что бы то ни стало руках — вчерашнего ещё мальчика — оказалась и его собственная судьба. Которую этим, сравнимым разве что с Иудыным поступком… он навсегда исковеркал.
Его родственник-полковник был птицей поистине высокого полёта. И когда его под конвоем забирали для дальнейшего расстрела, последними, ставшими прощальными словами своему адъютанту были:
— Я поступил по совести и ничуть об этом не жалею! А как иначе было бы жить с тем, что от меня требовали натворить? А с тем, что ты натворил — теперь живи и помни…
И не было ни дня в его последующей за этими далёкими событиями жизни, позволившего хоть ненадолго скрыть из памяти этот злостнейший по своей кощунственности проступок.
Далее судьба командира сложилась самым достойнейшим образом. Учитывая катастрофическую нехватку квалифицированных военных кадров, расстрел заменили на штрафбат. Где ему в первом же бою удалось, сколотив правильно слаженную команду, захватить немецкий пулемёт с кучей стрелкового оружия. После чего, как полагалось в штрафбатах, одной винтовкой на троих они больше никогда не довольствовались.
Прошедший успешным командиром всю войну, закончившуюся для него взятием Берлина, он был полностью оправдан и представлен к высоким государственным наградам.
После чего, поехав проведать родню своего однополчанина, он нашёл на месте его дома огромную воронку от снаряда — и сидящего среди обугленных руин совсем ещё маленького мальчонку — сына погибшего друга.
Оставшегося чудом живым после взрыва бомбы, унёсшей жизни его мамы и бабушки, полностью осиротевшего мальчика забрали в детский дом, откуда он вскоре сбежал. Наотрез отказываясь верить, что папы больше нет, он с невиданным для такого малыша упорством продолжал сидеть на руинах, бывших когда-то его домом, ожидая, пока папа придёт и спасёт от всех свалившихся на его тщедушные плечики неподъёмных тягот детдома — холода, голода и полного одиночества.
Когда прошедший с командиром большую часть войны верный друг умирал от простреленного лёгкого, на его руках последними словами была просьба присмотреть за малышом — с именем которого на устах он и отдал Богу душу.
И понятное дело, что когда к совсем не помнившему своего отца — из-за того, что, когда тот ушёл на фронт, был ещё совсем маленьким — мальчишке, когда он увидел подошедшего к своему дому военного, позвавшего его по имени, первым делом, не помня себя от счастья, взахлёб рыдая, кинулся тому на шею с криками:
— Папа! Папа! Наконец-то ты за мной пришёл! Папочка! Не уходи больше никогда!
Для жившего по велению сердца полковника — не разочаровать несчастного малыша — было куда проще, чем совершать другие, намного более героические поступки. И он вырастил мальчика как своего — и этим светлейшим поступком заслужил себе ничто иное, как рай.
Вспоминая про него — преданного им командира, поистине легендарную личность, прожившего достойную жизнь человека — искренне кающийся старик, в который раз вытирая слёзы с глаз, посмотрел в внезапно открывшийся среди туч просвет ночного звёздного неба. И там, в бессознательной надежде разглядеть что-либо среди звёзд, он, протяжно выдохнув, прошептал:
— Прости меня, товарищ командир. Где бы ты сейчас ни был — я уверен, тебе там хорошо.
И, после краткой паузы, добавил:
— А интересно, где ты сейчас...
Устремивший свой взгляд в самую высь усеянного звёздами небосклона, задавшийся этим сакральным вопросом человек краем периферического зрения видел, как под тихий аккомпанемент покрышек, раздвигающих водную гладь луж, роскошный автомобиль, в салоне которого ехали донельзя счастливые командир с супругой и выписанным из больницы, здоровым сыном…
Ещё раз глянув на спешивший затянуться для него уже навсегда просвет звёздного неба, ветеран напоследок успел произнести:
— Надеюсь, тебе хорошо.
И в тот самый момент, за секунду до того, как скрыться под ночной непроницаемостью дождевых туч, маленький участочек звёздной глади словно ответил — ярко упавшей звёздочкой, подразумевавшей ответ:
Да, ему хорошо. Своё счастье он заслужил.