Взгляд сквозь Вечность

Слова Всевышнего всегда звучали в моей голове как собственный голос — просто пришедший извне.

Голос же Регрессолога, естественно, легко дифференцировался: за ним, казалось, стояла нерушимая глыба непоколебимого спокойствия…

Поэтому, не будь я сейчас в состоянии глубокого погружения, пожалуй, весьма бы изумился, услышав, как в его голосе, как мне показалось, появились нотки несказанного любопытства:

— До крестоносцев была жизнь вне кармы.
Божественным проведением отграниченная от всех законов бытия…
Но что это могла быть за жизнь, выходящая за рамки всех законов Книги Жизней?

Поистине — только нечто великое!
Как же долго я не слышал этих слов проводника — слов, кажущихся теперь такими своими…

Он — единственный, кто в этом экскурсе длиною в вечность является моим якорем, связывающим меня с текущей жизнью.

— А теперь, — продолжил он, — настало время приоткрыть завесу сокровеннейшей из древних тайн.

И вот — по завершении этой жизни — Высшие Силы удостоили меня великой милости: прикоснуться к Священнейшей из загадок истории человечества.

Только теперь приоткрылась завеса древней тайны с данной Всевышним миссией.

Тысячу лет назад оборвалась жизнь воина-монаха — без малейших раздумий сложившего свою жизнь во имя Светлой Миссии.

Это случилось в самом первом крестовом походе, почти на тысячу лет позже той загадочной эпохи, что почти граничит с началом новой эры нашего летоисчисления.

Первое озарение на этом пути началось, когда я был ещё совсем молодым воином.

Наш передовой отряд с неимоверной силой вклинился в ряды вражеского войска. Со стороны это выглядело так, будто противники просто испарялись под натиском — словно утренний туман, рассеянный первыми лучами солнца.
Мы не знали, что наши задние ряды уже были разбиты вражеской кавалерией.

Мы вообще ни о чём не думали, кроме как об отражении атаки и нанесении следующего удара. И так — снова, снова и снова...
Эту монотонную, уже изматывающую работу внезапно прервал мощный удар.

Вернее — целая череда ударов, обрушившихся на меня сзади.
Сначала — металлический лязг тяжёлого оружия врага, на полной скорости ударившего по шлему. Шлем сорвало.

Затем — столкновение со всадником, лошадь которого налетела на меня сзади, запустило моё тело в воздух...
Время замедлилось.
Я ясно видел, как мой шлем, сорванный с головы, кувыркаясь, отлетает куда-то в сторону разрозненных рядов врага, а моё тело летит следом.
Мельком скользнув взглядом по битве, заполнившей весь горизонт, я остановился на небесной глади.

Там, рядом с облаком, неподвижно зависшим в высоком небе, я увидел нечто...

Похожие на древние индийские колесницы фигуры — образы, напоминающие Богов.
Что это было и к чему — понять невозможно.
Да и времени не хватило. Мгновение, за которое тело должно было врезаться в землю, вместило в себя слишком многое.
За наступившей темнотой последовал момент, врезавшийся в память на всю оставшуюся жизнь.

Командир стоял надо мной, освещённый лучами предзакатного солнца.

Его лицо было обескуражено, а глаза — полны застывших слёз и изумления.
Наверное, точно так выглядели и мои, когда я видел небесные колесницы.

Сорвавшимся голосом он закричал, зовя лекарей.

Он с самого начала неотрывно наблюдал за солдатом, который, оказавшись в первом ряду, словно охраняемый невидимой силой, продержался дольше всех.

Побратимы вокруг него падали замертво, уступая место следующим, — и снова, и снова.
Первый ряд — место смертников.

Именно поэтому командир, командующий царской армией, захотел увидеть лицо этого чудом уцелевшего бойца.
Он подъехал, запомнив участок рельефа, куда отлетело моё тело.

И каково же было его изумление, когда упавший у всех на глазах воин при его появлении открыл глаза и как ни в чём не бывало поприветствовал его.

Эта ступень моей жизни оказалась судьбоносной.
Полководец, заметив меня, после моего скорого восстановления сразу же приблизил к себе.

Так я оказался в ближайшем окружении правителя.

Не понимая Великого Промысла Всевышнего, можно было бы назвать следующий момент судьбоносным.
Я стоял пообок от царского трона. Пол в зале был устлан отполированным до блеска чёрным мрамором.

Мои уши отказывались слушать то, что произносила особа, которой я доселе преданно служил.
Человек, которого я почитал как справедливого правителя, отдал распоряжение истребить всех младенцев в пределах города.

Я служу не царям и не командирам. Я служу Богу и Свету.
Поэтому то, что этого обезумевшего тирана нужно устранить, даже не было для меня дилеммой.

Понимая, насколько справедливой будет цена одной моей жизни — пусть даже любимой — ради спасения тысяч невинных душ, я нащупал под просторной одеждой рукоять кинжала.

Один рывок — и царя нет.
Сердце билось чаще. Первый удар, второй...
Сейчас будет третий — и я брошу себя в действие.

Какая бы ни была жизнь за пределами этой — меня, отдавшего свою ради спасения, не может ждать ничего плохого.

Но что-то меня удержало.
Я буквально не мог пошевелиться — словно скован невидимой силой.

Пятый удар. Седьмой...
Любой отчаянный поступок после третьего удара сердца — это всегда была точка невозврата.

Именно здесь пробуждалась та самая победоносная храбрость, доступная лишь избранным.

Как показала жизнь, смелость — такой же тренируемый навык, как скорость или выносливость.

И потому действовала она всегда безотказно.
То, что меня сдержало сейчас — не нерешительность.
Сковавшая на миг невидимая сила отпустила.
Но на смену ей пришло звериное чутьё, громко и настойчиво кричащее:
«Не делай этого».
Почему? Что может быть важнее спасения тысяч жизней?..

Но все же я повиновался неоднократно спасавшему жизни чутью воина, которое было слишком явно проверенным, чтобы к нему сейчас не прислушаться.

Но все равно, чувствуя себя предателем, зачем-то не остановившим великое зло, корил себя за это до тех самых пор, пока не уснул. По пробуждении я уже ни в чём себя не винил за то, что, поддавшись минутному импульсу, не оборвал собственную жизнь ради ничего не изменившего в истории убийства очередного обезумевшего тирана, на смену которому, очевиднее всего, сразу пришёл бы кто-нибудь из его ближайшего окружения, а соответственно — точно такой же… если не хуже.

Будучи тысячу раз благодарным всегда хранившим меня неведомым Высшим Силам, я отчётливо чувствовал, что надо, как прежде, безукоризненно выполнять свою службу, неотрывно следуя за голосом сердца, так как именно через него нас и ведёт Светлая Судьба.

Дальнейшее развитие событий особо долго ждать себя не заставило. Вызвав меня лично к себе, тиран дал следующее задание. Как это и ожидалось, он, преследуемый страхами безумца, продолжал выискивать того самого младенца, который, согласно пророчеству, должен стать новым царём.

По данным, насобиравшей доносы разведки, этот младенец был замечен в компании весьма бдительных людей, непрестанно его охраняющих. Никак внешне не выделяясь среди окружающих, они намеренно селились в людных местах, чтобы всюду расставленные дозорные могли, не привлекая внимания, своевременно предупредить о приближении отряда солдат, пусть даже самого малочисленного. Поэтому все предпринимаемые ранее попытки изничтожить младенца оборачивались одним и тем же исходом: спешно прибывший на новое место отряд заставал свежеброшенную временную обитель — без единой зацепки о направлении дальнейшего преследования.

Что и не удивительно. Их трудно было не заметить и не вычислить ещё за версту до цели. Пусть даже переодетых — но всех, похожих своей военной выправкой, зачем-то собравшихся в группу и куда-то целенаправленно идущих, молодых крепких мужчин.

Начиная с того момента, как наш командир лично представил меня царю, отрекомендовав как отмеченного судьбой и хранимого Высшими Силами воина, я был у того на особом счету. И задания мне, соответственно, поручались тоже — самые особенные.

Одетый максимально неприметным образом, я отправился навстречу неизвестности. Аккуратно приблизившись к указанному месту, я сразу понял, как все критерии выбора позиции идеально способствуют возможности заблаговременно вычислить нападающих и, главное, своевременно унести от них ноги.

Само скопление скромно стоящих одноэтажных построек находилось на некотором отдалении от густонаселённых шумных улиц. С обратной стороны построек сразу начинались горы с множественными развилками дорог, уйдя по которым, тебя даже целая армия не догонит — попросту не понимая, куда идти дальше.

Наблюдать за посёлком было бессмысленно, так как там, однозначно, были грамотно расставленные дозорные. Иначе эта компания не оставалась бы столь неуловимой, когда её так активно ищут лучшие царские солдаты.

Я не знаю как, но, доверяя голосу разума и зову сердца, догадался прикинуться опирающимся на посох измождённым странником и аккуратно проковылять по узеньким улочкам конгломерата захолустных домиков. В силу того, что они были прилично отдалены от большого скопления людей, пройти к ним можно было только по одной, со всех сторон просматриваемой дороге. Поэтому вариантов спрятаться или вычислить наблюдателей попросту не было… да и ни к чему они были.

Ковыляя по-настоящему утомлённой походкой, я придал лицу беззаботное и доброе выражение — что было совсем не трудно, так как это полностью соответствовало моему настроению. Не знаю, как можно наверняка чувствовать на себе взгляды, скорее всего это ощущение рождается нашим воображением, когда мы ожидаем чего-то подобного… но по ощущениям, они на мне сейчас были. И, как можно себе представить, были эти взгляды абсолютно не заинтересованными.

У кого может вызвать опасение человек, ни на что не претендующий, не выглядеющий ни статным, ни сильным, ни натренированным, добродушно глядящий и никуда не торопящийся?

И тут, проходя мимо одного из окошек ничем не выделяющейся одноэтажной постройки, я услышал короткий детский вздох. Такой звук может однозначно издать только младенец — скорее всего во сне.

Недолго думая, я прокрался за угол дома, забравшись в него со стороны, не просматриваемой снаружи. Медленно и бесшумно шагая, я набрёл на комнату, в которой в мягком свете, среди окружающего полумрака, стояла детская колыбелька — накрытая полупрозрачной вуалью из очень дорогого шёлка, совсем не свойственного для подобных домов.

Безусловно, это был он. Подойдя к огораживающему малыша от всего внешнего мира шёлковому куполу, я отодвинул невесомую завесу из тёмной ткани. Я смотрел на младенца — обычный с виду ребёнок, ещё и ко всему спящий. Но что-то в нём было необъяснимо необычное. Не из внешнего — а скорее незримое.

Как будто весь мир остановился, и мне не хотелось уже больше никуда спешить и ни о чём думать. Как же приятно было просто находиться здесь — рядом с этим безмятежно спящим младенцем.

Через непродолжительное время завеса с противоположной стороны купола отодвинулась — и напротив внезапно возникло красивое женское лицо. Её глаза были слегка удивлёнными, но в них не читалось ни страха, ни злости, ни тем более какого-то дурного намерения…

Она смотрела на меня всей глубиной своего выразительного взгляда — красивых, добрых глаз. Наверное, в моих глазах тоже не читалось ничего настораживающего, иначе бы она не осталась лишь слегка встревоженной.

Мы оба понимали: несмотря на эту невозможную, казалось бы, из ниоткуда возникшую идиллию, — река времени всё равно продолжает свой неумолимый бег. Но сейчас, в этот неведомый ранее нам обоим момент, попросту не хотелось ничего менять.

Время шло, а расставаться не хотелось. Казалось, что мы понимали друг друга без слов.

Первым молчание нарушил я, произнеся очевидные для нас обоих слова: — Я не причиню вреда.

Она безмятежно и уверенно ответила:
— Я знаю.
И, не менее умиротворённо, добавила:
— Сколько у нас времени?
— Достаточно. Я здесь один. Они будут ждать моего возвращения с докладом.

Почему-то мы, как заколдованные, кроме безусловного взаимопонимания, еще и безоговорочно друг другу верили — и оба чувствовали, что это было взаимно. Какие-либо сомнения по поводу всей моей предшествовавшей данным событиям жизни, воинской карьеры и места при царе даже не рассматривались. То, что мы выезжаем все вместе, нам обоим было сразу понятно — без всяких уточнений. Чуть обождав, когда родители малыша хоть немного поспят, мы всей командой выдвинулись в предстоящий дальний путь.

Когда я увидел её в свете расцветающего неба — на горной тропе, верхом на, как мне показалось, осле, на фоне видневшихся вдали гор — в этот миг тысячи дорог сошлись в одну точку. И сразу стало понятно, что по пути с ней нам будет всегда, а этот путь является настолько величайшим, что стало как-то не по себе от одной только мысли о том, что я мог принести себя в жертву ради какого-то и так не обещавшего долго жить тирана. Лишив тем самым всех нас великой благости — Великой Миссии и проделанной вместе дороги длиною в жизнь и намного дальше.

Откуда я всё это знал — непонятно, но чутье, пускай даже и не старого, но уже достаточно на своём веку повидавшего воина, не подсказывало, а попросту безапелляционно утверждало: я — на единственно верном, данном Самим Всевышним пути.

Скорее всего, этот малыш действительно — Мессия. Иначе нельзя было бы объяснить эту чудом данную сплоченность и кристально чистую ясность всего происходящего.

Уехав на далекие земли, мы полностью пропали из виду всех охотников разыскать младенца. Теперь в запасе были долгие годы на подготовку. Это была интересная жизнь, обильно насыщенная духовными практиками, ведущими к истине и Свету. Мальчик становился юношей, затем — молодым человеком и, наконец, — мужчиной.

У него появлялись ученики-приемники, которые следовали за ниспосланными свыше истинами и учились их осознавать. Нам же предстояло готовить искусных воинов, способных непрестанно охранять Мессию, невидимо следуя за ним и при этом всегда умея оказаться рядом — чтобы при первых признаках распознать и вовремя остановить подосланных убийц, которые, безусловно, будут неоднократно встречаться на нашем пути. Что, в полной мере, и подтвердилось, когда через несколько десятилетий мы вернулись на изначально предназначенные для его миссии земли.

Очень скоро вокруг Мессии начали собираться толпы последователей, просящих и просто любопытствующих. Людской молвой слава о его чудесах разлетелась со скоростью полета стрелы, и о нём уже прослышали и в близлежащих землях.

И вот в один прекрасный день, когда мы зашли на территорию большого древнего храма, я заприметил первого подозрительного человека. Сначала почувствовал напряжение, сковывавшее его тело и лицо — такое может быть вызвано только предвкушением смертельного риска предстоящей битвы и ничем другим.

Начиная незаметно пробираться в их сторону, неотрывно за ними наблюдая, я только сталкивался с новыми подтверждениями этой догадки. Когда все желающие поскорее соприкоснуться с Мессией начали наперегонки пролазить в первые ряды, человек, с которого я не спускал взгляд, намеренно пропустил перед собой небольшой людской поток — как будто, чтобы раньше времени не привлекая внимания, затеряться в задних рядах очередного наплыва толпы, которая в считанные секунды обступит Мессию.

Идентичной скованностью и нехарактерной для рвущейся к Светилу толпы выделялся следовавший в нескольких шагах за ним второй — практически во всём с ним перекликавшийся солдат: такая же военная выправка и точные, размеренные движения хорошо натренированного человека; та же нехарактерная для остальных собравшихся отстраненность от общей вовлеченности толпы, в которой все, как по волне, устремлялись в одном направлении. Только у этих двоих был какой-то одним им ведомый алгоритм.

Оказавшись с ними на одной прямой линии, всё вокруг замедлилось и замолкло, счёт пошёл на удары сердца: удар — и я вырываюсь вперёд следовавшего навстречу толпе Мессии; ещё удар — и идущий нам навстречу человек запускает правую руку куда-то в свои одежды; удар — и следующий за ним спутник вторит этому движению. Со следующим стуком сердца из-под полы просторной одежды появляется отблеск стали, играющей на солнце. Ещё через один удар рука с кинжалом оказывается в цепкой хватке моей левой руки.

Параллельно моя сталь снизу вверх вонзается убийце в правый бок — там, где у человека должно быть сердце. Тут же второй удар — в ту же область, только со стороны ключицы, переводит грозящую нам опасность в раздел устранённых. Плавно начавшее оседать тело было мёртвым ещё до того, как коснулось земли. А рука с кинжалом уже точно поражает вторую цель, войдя под левую ключицу — сделав его смерть не менее моментальной, чем у предшественника.

Не успев издать ни единого звука, оба замертво упали на землю. Каким-то неведомым чудом никто из толпы, повсюду кишащих людей, этого не заметил. То ли потому, что были так всецело поглощены созерцанием Мессии и мыслями, как бы скорее к нему пробраться, либо хранящая нас теперь уже ведомая Сила попросту отвернула их взгляды, уберегая произошедшее от ненужного нам внимания.

Основным же, издали бросавшимся в глаза отличительным знаком этих и всех в дальнейшем подсылаемых убийц, было отсутствие доброты на лице — которая, в большей или меньшей степени, непременно присутствовала у любого человека, пришедшего увидеть Сына Божьего во плоти.

Одним единственным исключением был парень, искренне веривший, что творит доброе дело, выполняя доверенный ему, как он считал, — светлыми силами — приказ.

Ввиду отсутствия, выдававшего всех его предшественников, спектра эмоций, не свойственных человеку, пришедшему посмотреть на Бога, — спектра, ярко иллюстрируемого на лице — этот парень ничем подобным не выделялся. Глаза его по-доброму светились предвкушением чего-то великого. Именно поэтому в один-единственный раз я сумел распознать убийцу намного позже, чем того требовала система.

И вместо того, чтобы выдвинуться заблаговременно ему навстречу, предупредив кого-то из непременно стоящих рядом бойцов прикрыть оставленную мною позицию, — тихо передав по цепочке всем нашим полную боевую готовность, — в самый распоследний момент, краем глаза я успеваю засечь характерное для доставания оружия движение.

За ним, без единой заминки, игриво показав грани своего клинка, длинный кинжал последовал прямиком по направлению низа живота стоявшего на некоторой возвышенности Миссии.

Моя левая рука, в считанных сантиметрах от его тела, ловит за запястье наносящую смертельный удар руку убийцы. Правая же опускает уже свой кинжал на ключицу врага, чтобы как можно скорее его обезопасить.

Молниеносно проделав уже большую половину пути, она вдруг решительно останавливается, кем-то схваченная сверху.

Я застываю и вижу, как с неожиданной прытью, одной рукой удерживавший мой кинжал Мессия, кладёт другую руку на чело своему несостоявшемуся убийце. И тот, выронив ещё секунду назад предназначавшуюся для убийства сталь, падая к ногам Спасителя, начинает искренне рыдать с покаянным прозрением.

Мессия говорит мне, что мы должны взять этого человека в свои ряды, и тот будет служить верой и правдой.

Я категорически против этого из ряда вон выходящего решения… Но по итогу мы его приобщаем к своим рядам невидимой охраны. Я довольно долго ещё подозреваю того в продолжении злого умысла — и с течением времени, расставившего всё по своим местам, понимаю, что правым оказался, естественно, Мессия.

Верой и правдой несший свою службу, перешедший на сторону света парень в итоге осознанно пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти Мессию, — что ему благополучно удалось.

Ещё на протяжении долгого времени я сильно сожалел о том, что сомневался и не ценил настоящей верности и преданности оказавшегося одним из лучших наших бойцов.
Наверное, это и стало последней необходимой каплей на чаше весов для принятия окончательного решения, когда Мессия поручил мне сопроводить в дальние края отмеченного Богом мальчика.

Самым решительным аргументом в моем внутреннем противоречии, естественно, стало надолго запомнившееся сожаление о том, что сразу не послушался Мессию, — полностью в этот раз ему доверившись.

И вот мы выдвинулись вдвоем с Ненаглядной — отвести в далекие края вверенного под нашу опеку и защиту мальчика.

Как говорил Царь Давид: мы действительно прошли долиной смертной тени — и ни раз.

Одно только поле, залитое лунным светом, чего стоило… Мы прячемся в высоких зарослях, планомерно и тихо передвигаясь. Весь периметр поля постоянно прочесывают, растянувшись длинной цепочкой, солдаты.

Несколько раз подряд я уже готовлюсь — через считанные биения сердца — стремительным броском стали поразить неминуемо надвигающегося на нас противника, пока он не успел поднять шум, заметив таящуюся в зарослях троицу. Но каждый раз, каким-то Божьим проведением, его что-то отвлекает или разворачивает, уводя от нас в сторону.

В итоге нам удается выполнить данное Мессией задание и, вопреки всем преградам и поискам, осуществить казавшееся невозможным — доставить мальчика до цели.

Оставшись одни, без объекта чьего-то обязательного поиска и охоты, мы впервые за долгое время позволили себе расслабиться.

Это была тёплая, сказочная ночь под звёздным небом — приятнейший из привалов.

Ненаглядная уже спала под сенью приятно пахнущих полевых трав и цветов, повсюду благоухая, окружив своей сказочной атмосферой наше и без того прекрасное лежбище.

Сам, уже практически отходя ко сну, я вдруг почувствовал чьё-то присутствие. Особо опасаться было нечего, но тем не менее, поспешно поднявшись в более удобное для отражения атаки положение, я мигом обомлел, увидев самого Иисуса — безмятежно сидящего на камне, в белых одеждах, и с интересом разглядывающего моё неподдельное изумление тем, что кому-то всё-таки удалось так близко подобраться к нам абсолютно незамеченным.

Всего доля секунды понадобилась, чтобы сопоставить все обстоятельства. А именно — то, что в самом начале привала, самолично удостоверившись в том, что по устилающим всё вокруг сухим травам и кустарникам сюда просто физически невозможно было пробраться без единого звука — и это при том, что я не спал.

Недолго думая, я бужу Ненаглядную. Её округлившиеся спросонья глаза красноречивее любых слов демонстрируют такую же высшую степень изумления от увиденного.

Иисус здоровается и с ней, и, загадочно улыбаясь, высказывает вслух не озвученную нами мысль:

— Да, я пришёл попрощаться. Данная Отцом миссия уже выполнена, и мне пора возноситься.

Крепко его обняв, мы оба, по-детски всхлипывая, начали спрашивать, когда же мы в следующий раз увидимся.

Снисходительно, очень по-доброму улыбнувшись, он ответил:
— Во-первых, вы есть друг у друга, а это — наивысшее благо, дарованное Господом.

А во-вторых — я всегда буду рядом. Во все эпохи и воплощения. До тех пор, пока мы не встретимся окончательно — на Небесах.

Из непосредственно касающихся меня явленных чудес, могу в первую очередь констатировать собственное прозрение, позволяющее безошибочно видеть наш дальнейший путь со всеми великими свершениями, намеченными на эту и следующие жизни.

Поэтому, повстречав Ненаглядную, до конца вечности буду смотреть на неё совершенно иными глазами, видя, что она всегда была, есть и будет.

Неимоверно расширив горизонты нашего познания до пределов бесконечности, ты понимаешь, как невообразимо сильно можно её любить — на уровне, сравнимом разве что с любовью к Творцу.

Вторым же явленным нам чудом было полное отсутствие старения. Так в глаза бросаться было нечему, но с нашей первой встречи и по прошествии прожитых десятилетий мы с Ненаглядной вообще ничуть не изменились.

И, наконец, в-третьих — то, что нам было выделено Всевышним: очень славное и безмятежное окончание отмеренных на нашу долю дней. Как же мы ценили каждый из них по отдельности и всю образуемую ими совокупность! Каждый из этих дней был поистине бесценным даром безусловного счастья.

И ушли мы, как и полагается столь благословенным людям, тоже — в один день. Нас просто забрал к себе Всевышний — навстречу новым звёздным путям и великим свершениям.

А то, что неисчислимое количество раз на протяжении прожитой жизни смерть просто пролетала от нас на расстоянии короткой волосинки, можно и не упоминать… Ведь и так понятно, что по сути вся наша жизнь и была одним сплошным чудом.

Следующее земное воплощение, в силу своей одиозности и громоздкости, требовало абсолютно отдельного изложения — своей череды взлётов и падений, по-настоящему не увязывающихся в рамках одной жизни приключений, несочетаемых между собой обстоятельств и, наконец, просто качеств.

Это была Великая миссия, о которой нам непременно ещё доведётся услышать.