Взгляд сквозь Вечность

И тут… эту мысль, прямо на перроне, прервала моя Ненаглядная.
Совершенно неожиданно оказавшись в поле зрения, она зачарованно смотрела на меня своими прекрасными, словно излучающими свет глазами.

Подобно ангелу — удивительно милому и в то же время печальному — она смотрела с нежностью, состраданием и неземной любовью.

Так не смотрят на существо, состоящее из костей и плоти.
Казалось, она смотрит в саму душу…

Её взгляд проникал в самую сокровенную глубину моего сердца,
освещая эти тёплыми весенними лучиками взгляда выстуженные, тёмные закоулки моей души, опалённой войной.

И словно подыгрывая этим чувствам, слегка запоздавшее утреннее солнце — выглянув из-за внезапно разогнанных туч — залило всё вокруг своими розовато-золотыми лучами.

Настолько доведя этот прекрасный образ моей Ненаглядной до вершины эстетического совершенства, что я невольно начал сомневаться в реальности увиденного перед собой. Слишком уж она красива для того, чтобы быть явью. И дивный образ моей любимой, и вся картина в целом могли больше походить на сладкие грёзы или — чего уж там таить — настоящий Рай, который, исходя из возложенных на него ожиданий, и должен выглядеть подобным образом.

Не знаю, как я это сейчас так безапелляционно осознал… но она была всегда! Среди этого безумного, очередностью своих приключений водоворота жизней, она была той самой сутью основного их смысла — моей безусловной любовью, дарованной Всевышним один раз и на целую вечность…

Повинуясь невидимой воле Творца, она приблизилась, так же трепетно глядя своими не до конца ещё поверившими нашему счастью любящими глазками и, крепко-накрепко ко мне прижавшись, слегка сдавленным, эмоциональной натугой голоском горячо прошептала:

— Я тебя больше никогда не отпущу! Слышишь!? Никогда!

Незамедлительно проступившие тёплыми искорками слёзы счастья приятным теплом намочили мою шею и щёку.

Слившись в бесконечно долгом объятии, мы увидели, как время ускорилось вокруг нас. Вернее, мы просто выпали из привычного течения его русла.

Куда-то спешившие вдоль перрона люди своим стремительным потоком огибали нас с обеих сторон, наглядно иллюстрируя ту самую, практически столь же старую, как и наш мир, истину — счастливые часов не наблюдают.

А что может являться большим счастьем, чем любовь? Вопрос, конечно же, риторический, и тут всё понятно без дальнейших раздумий.

И вдруг я заметил, что в меня снизу упирается что-то крупное и тёплое. Сразу не поняв, опустил глаза вниз — и увидел там достаточно уже крупный животик.
— Боже! У нас будет ребёнок! Плод нашей неземной любви! Наше продолжение!
Не задумываясь, счастливо выкрикивая эти слова, я даже не сразу почувствовал, как слёзы радости обильно катятся по щекам.

— Господи, спасибо, что я выжил! Ааа! Какое же счастье!
Ненаглядная смотрела на меня полными счастливых слёз глазами. Никогда я ещё не видел столько умиления, любви и теплоты в одном взгляде. Так на меня никто никогда не смотрел — и, конечно же, не будет, потому что подобная любовь бывает только раз в жизни и уже до самого конца вечности…

Встреча с близкими была как во сне, до конца ещё не верилось в своё счастье — что так бывает, когда ты, прощаясь с жизнью и столько раз её практически теряя, находясь в местах, где выживанию не было места… тебе долго ещё не будет вериться в сложившееся благополучие.

Наконец-то завеса, запрещавшая мне в полной мере чувствовать всю ту скопившуюся за собственными запретами любовь и тоску по близким, рухнула, и прорвавшиеся наружу чувства полностью захлестнули с головой, наполняя душу солнечными весенними ароматами цветов и молодой поросли. По сути, жизнь только сейчас по-настоящему и начиналась.

Не успев даже толком обосноваться и свыкнуться с новым домом, как снег на голову, одним прекрасным днём на меня свалился неожиданный визит.

Пришла девушка лет двадцати, растерянная и бледная. Она оказалась сестрой фронтового друга. Это был славный и отважный офицер, с которым мы воевали бок о бок до самого конца. Его убило в той самой последней битве, где мы неслись стремительным галопом, славно известной кавалерийской атакой, когда незадолго до того, как меня ранило, беспощадно сметя в сторону мощным ударом взрыва большущей немецкой гаубицы, в поле зрения оказалась его спина, из которой вдруг стремительно вылетело сразу несколько фонтанчиков. Беспрепятственно прошивая насквозь проекцию сердца и лёгких, пули английского пулемёта «Максим» практически мгновенно оборвали жизнь моего друга. Когда в твоём направлении строчит совсем недалеко расположенный вражеский пулемёт, то, проскакивая мимо ежесекундно падающих собратьев, позволишь себе обернуться только на самых близких… Провожая его последний взгляд, я увидел в этих светлых, полных жизнелюбия глазах лёгкий страх, смешанный с тяжестью невыносимой тоски по стремительно уходящей, совсем ещё молодой жизни, которая неумолимо покидала тело с последними каплями, вытекающими из его храброго, горячего сердца, крови…

И когда буквально уже в следующие мгновения бешеного галопа меня в свои жёсткие объятия принимает земля, внезапно закрутившаяся кубарем с небом и линией горизонта в одной стремительной свистопляске.
Удар головой о её твердь кажется сущим пустяком по сравнению с той адской силой взрыва, который, сотрясая всё на своём пути, пройдя насквозь через каждую молекулу моего организма, просто раскидал, подобно лёгким игрушечным солдатикам, меня и целую группу скакавших рядом со мной кавалеристов. На наше место тут же пришли другие, и, лёжа в так удачно подвернувшейся на пути моего падения ложбинке, перед взглядом представала попеременно то двоящаяся, то троящаяся в глазах картина: стремительно несущийся поток отважных всадников, которых на протяжении всего обозримого радиуса практически поголовно из седел выкашивали вражеские пулемёты.

Как бы это странно ни звучало, но тот взрыв по итогу оказался для меня спасительным — вернее, уберёгшим от участи, постигшей того самого друга и многих других, лучших сынов нашего Отечества, остававшихся верными ему до самого конца.

На протяжении всей жизни пронесу в своей памяти этот последний взгляд, и даже когда смертный час придёт — не забуду…

И, как я сейчас понимаю, последней просьбой, читавшейся в этих полных отчаяния глазах, было — позаботиться о его родных. Этот прощальный взгляд длился считанные мгновения, но, врезавшись в память, подобно пулям, убившим моего друга, он прошил сердце насквозь, никогда уже не оставив тебя прежним… Какая-то маленькая моя частичка, возможно, тогда умерла рядом с ним, навсегда оставшись светлым воспоминанием о том, что было, и тяжестью осознания этой потери.

Естественно, я не мог не помочь его родной сестре, оставшейся без их отца с одной только немолодой мамой в совсем чужой стране. Мы с ним вместе вывозили свои семьи за границы охваченной войной родины и так же вместе, без каких-либо раздумий о целесообразности Священного долга, отправляясь навстречу смерти, понятное дело, подразумевали, что каждый выживший из нас обязательно позаботится о семье друга. Более чем уверен, что и он так же поступил бы, сложись судьба иначе и будь её воля оставить его среди живых, а меня — навеки в том поле…

Дилемма о том, что мне есть что терять, даже не была мукой выбора… Так как это — святое. Тут попросту не было такого варианта, как оставить их в беде. Значит, наша война попросту ещё не завершилась.

Все спасшиеся на войне офицеры, которых я по этому поводу собрал, единогласно поддержали подобные измышления.

Как бы грустно это ни было осознавать, но нам придётся в очередной раз рискнуть абсолютно всем, как бы особо жалко ни было терять вновь обретённые семьи и только начинающуюся, дарованную Богом, вторую жизнь.

Всё довольно внушительное состояние у семьи нашего погибшего собрата находилось под пристальным надзором его отца — человека, обладающего финансовой грамотностью и осторожностью.

И благодаря именно последнему качеству он так и не отважился доверить часть семейных денежных активов банкам, помня совсем недавний печальный опыт национализации всех банков на нашей родине.

Словом, «национализировали» пришедшие к власти разбойники называли обычный грабёж — просто обчистили банки, объявив общественности, что забрали всё в её — той самой общественности — пользу. А так это или не так… никто же не проверит. Но средним умам такая позиция подходила просто на ура, так как речь шла об активах, которых у тех отродясь не имелось, соответственно — и грабят не их.

Пока отец моего друга искал доходное дело, все сокровища семьи хранились в их новых апартаментах, под надёжным замком его солидного кабинета, в котором он уже начинал проводить деловые встречи по поводу потенциального партнёрства в новом доходном деле, которое активно выбирал из сразу нескольких интересных вариантов.

Одним прекрасным утром пришедшая телеграмма, оповещавшая о смерти нашего друга, попросту разорвала отцовское сердце главы семьи.

Его дочка и жена — они же мама и сестра нашего побратима — в этот самый ужасный день своей жизни с утра узнали, что остались без сына и брата, а ближе к полудню — ещё и без мужа с отцом, а ближе к вечеру — и без всего материального благосостояния семьи, которое у них попросту забрали местные бандиты.

Вот так просто вломились и бесцеремонно отняли. Кто-то из потенциальных партнёров отца знал, что тот, лишившись части семейных денег в разграбленных на родине банках, теперь доверяет только сейфам. Именно он и дал наводку всем заправлявшей в этих краях местной банде.
Члены банды, вынеся из кабинета громоздкий, увесистый, до отказа набитый сейф, унесли с ним и будущее этих двух милейших барышень.

Тут речь уже не шла о достойном замужестве, которое по старой традиции всё ещё требует приличного приданого, и тем более — о каких-либо инвестициях… Бандиты своим бессердечным грабительским налётом так подчистую всё вынесли, что несчастным теперь даже не на что было обеспечить достойные похороны главы семейства.

Сестра моего побратима рассказывала об этом страшном стечении свалившихся на них с мамой трагедий с абсолютно сухими глазами — точнее, высохшими, так как запасы слёз тоже бывают настолько невосполнимыми для одного короткого периода, что те попросту заканчиваются.

Глядя на эту девочку, я понимал, что значение выражения «все слёзы выплакала» оказывается может носить отнюдь не фигуральный характер…

Она сама не знала, как ей можно помочь в сложившейся ситуации, так как им с мамой выпали долгие годы счастья — быть совсем не приспособленными к жизни, в которой все вопросы всегда решали их родные мужчины. Что сейчас в разы усугубляло всю трагичность этого краха.

Всё, что оставалось маме с дочкой — это взять сейчас ссуду под апартаменты, затем, вступив в наследство, их продать и, рассчитавшись с долгами, жить на съёмной квартире, что рано или поздно неизбежно оставит их на улице — без денег и жилья. А о том, как зарабатывать, эти прекрасные чувственные натуры попросту не имели ни малейшего представления…

Найти бандитское логово было совсем не трудно — они и не прятались, не видя в том целесообразности, считаясь настолько грозными и жизнеутверждающими, что все были готовы смириться с тем, что этим бандитам можно всё.

Полиция на жалобы об их бесчинствах попросту не реагировала, так как вооружённые дубинками и за редким исключением револьверами патрульные вряд ли что-либо сумеют сделать с многочисленными членами вооружённой до зубов банды.

С наскоро собранной группой офицеров мы направились в сторону этой обители зла. Банда заняла целый многоквартирный жилой дом, расположение апартаментов которого делало его массивное устройство больше похожим на особняк, расположенный на улицах города, чем на когда-то содержавшее в себе обособленные квартиры здание.

Бандиты заняли собой целый дом, повыносив межквартирные двери, тем самым превратив его в огромную резиденцию, мрачные громады которой зловеще возвышались над поневоле окружающими её постройками, жители которых с колоссальным удовольствием все поголовно покинули бы свои близлежащие к этой заселённой злом крепости жилища… будь у них, всех, конечно, такая возможность. Что многие из них, собственно говоря, и сделали. Остальные же были вынуждены ютиться в этом жутком соседстве, проживая свои дни — и особенно ночи — в сильном напряжении постоянного страха.

По мере приближения к тому самому, ставшему обителью зла дому, естественно, хотелось, чтобы переигравшееся, намеченное нами, вообще не состоялось, и мы в итоге так туда и не дошли, не попав на неизбежно предстоявший смертный бой — по какой-либо достойной причине. Потому что просто передумать для людей чести было смерти подобно. Поступи мы так — вмиг бы умерли в своих собственных глазах. А так, всё-таки смертельно рискнув, мы понимали, что есть хоть какие-то шансы.

По мере приближения к месту обитания банды людей становилось донельзя меньше, в воздухе начало витать напряжение, сильно ощущаемое всем нашим небольшим отрядом.

Вот они — перед глазами широкие, вычурные двери парадного входа. Под дверями, праздно ошиваясь, стоят несколько крайне бандитского вида головорезов с видом хозяев жизни…

Наша скромного вида процессия вызывает у них некоторый интерес, что и понятно: люди сюда захаживают крайне редко. Разве что только вновь прибывшие эмигранты, у которых, возможно, ещё будет что отнять — раньше, чем это сделает кто-то из многочисленных членов этой стремительно набирающей обороты группировки.
Трое верзил поспешно спустились с крыльца и перегородили нам дорогу. Тут подсознание спонтанным рефлексом включило импровизацию. Потянув левой рукой карманные часы, с нарочито подчёркнутым акцентом я говорю по-французски:

— Простите, господа, мы торопимся. У нас важная встреча.
Завершая фразу, я пытаюсь деликатно обогнуть преградившего путь крепыша. Но сильная лапища крепко хватается за плечо и бесцеремонно разворачивает меня обратно — в сторону разбойников.

— Куда торопиться? Вы уже пришли! — нагло усмехается кабацкого вида вышибала.
В унисон ему злобный хохот подхватили два других молодчика.
Офицеры, стоявшие рядом со мной, бессловесно и робко меньшивались, тем самым не вызывая никакого подозрения у разбойников. А у тех не было даже намёка на опасения — грабили они без малейшего зазрения совести.
Взяв золотые карманные часы из моей левой руки, верзила потянул их на себя. Когда длинная золотая цепочка, крепившая часы к поясу, предельно натянулась, входя куда-то в полы моего пиджака, я жалобно вскрикнул:
— Ради Бога, не порвите! Цепочка ручной работы, мастера, знаменитого на весь Париж!
Пока громила замер, обрабатывая информацию, я продолжил:
— Прошу вас, отпустите! Это последний подарок моего отца.
Понятное дело, громила не стал вырывать цепочку с корнем. Из одних лишь соображений сохранить целостность, а значит и ценность дорогого ювелирного изделия, которое он уже бескомпромиссно считал своим.

Нависнув надо мной, он грубо скомандовал устрашающим голосом:
— А ну снимай, или я её сейчас сниму с твоего трупа!
Стоявший за его спиной молодчик, заинтересованный ценой наживы, двинулся в мою сторону.

Единственной сейчас остро стоящей передо мной дилеммой было то, что я совсем не хочу его убивать. В его возрасте даже нормальным людям изредка бывает свойственно так сильно заблуждаться.
Но тут происходит непоправимое. Молодчик молча тянется к своему поясу, из-за которого показывается извлекаемый в мою сторону револьвер.

Всё очень сильно замедляется. Мгновенным Божьим озарением я вижу, как этот самый молодой человек — без раздумий и безжалостно — вот так же просто убивал людей при малейшем неповиновении его грабительским требованиям.
А дальше он станет ещё безжалостнее. Начнёт убивать уже целыми группами — и порой даже без предупреждения, просто чтобы боялись.
А я ещё колебался… Но уже было поздно.
Сократить дистанцию для удара заготовленным под левую руку ножом я уже физически не успевал. Поэтому рукой, которая, как думал державший меня за плечо верзила, тянулась отстегнуть цепочку, я молниеносным движением выхватываю нож. Делая шаг в сторону, ухожу с траектории выстрела и по самую рукоятку втыкаю своё оружие под подбородок грабителю.
Редко в жизни встретишь изумление большее, чем то, что стало последней гримасой нашего несостоявшегося охотника. Он так и не успел до конца осознать, что жертвой здесь были не мы.

Расчёт оказался правильным. Предназначавшаяся мне пуля с опасной близостью рассекла воздух у щеки. Прицеливание для следующего выстрела вызвало у безжалостного молодчика заминку — я уже предусмотрительно укрылся за широкой спиной оседающего на пол первого громилы.
В следующую секунду череп убийцы взорвало красным фонтаном брызг. Раздалось ещё два выстрела — и можно было уже даже не смотреть в сторону двух оставшихся бандитов.
За приоткрывшимся проёмом высокой парадной двери едва различимо показались поспешно двигающиеся тени.
Я стремительно командую:
— Граната, дверь!
В следующую секунду мы все ложимся на пол. Из-за двери ударной волной выносит столб дыма. Полуприкрытые двери, как две лёгкие картонки, просто распахивает настежь.

Смотрим на окна. К широкому смотровому окну приближаются сразу несколько фигур с оружием в руках. Я выпускаю туда несколько патронов и кричу:
— Граната, окно, второй этаж!

Объяснять, что это именно то окно, в которое я стреляю, не было никакой нужды.

Когда раздаётся её чуть припозднившийся взрыв, мы уже успеваем забежать внутрь. В помещении этот взрыв может показаться не просто громким, а громогласным… Но только для тех, кто не прошёл всё пекло войны.

После гаубицы или тяжёлого корабельного орудия граната тебе кажется не более чем праздничной хлопушкой.
Судя по хаосу и неразберихе в рядах противника… никто из них, кроме нас, с настоящим адом войны даже издали не сталкивался.

Более лёгких мишеней нам видеть ещё не доводилось.
Когда, следуя всем военным техникам, мы стреляли и заходили в помещения, учитывая углы стен и дверных проёмов, они выскакивали из-за углов, стояли во весь рост, палили без остановки и без прицела.
Бандитов было поистине много. Нам действительно повезло заявиться в это логово, когда вся наводящая ужас на целый город банда была практически в полном сборе.
Самые предприимчивые, начавшие догадываться, что не следует, неглядя, толпой выбегать в коридор, успели забаррикадироваться в нескольких больших комнатах.
Перед нашим заходом туда влетало сразу по несколько гранат — которых у нас, недавно приехавших с войны, было предостаточно.
Понятное дело, что в просторных залах, где укрытием могла служить только добротная деревянная мебель, даже у ненадолго выживших не могло сохраниться и намёка на дальнейшую боеспособность.
Одним словом, действовали эти безжалостные головорезы в панике и неосмотрительно. Всем своим видом они давали понять, что никогда в настоящих боях не участвовали. Чего и стоило ожидать от подобных бандитов — людей подлых, а соответственно трусливых.
Они привыкли нападать из-под тишка или с оружием на невооружённых, а зачастую — и скопом на одного.
Очень скоро всё было закончено. Прошерстив каждую из многочисленных комнат нескромного особняка, можно было резюмировать: вся банда уничтожена.
Мы даже представить не могли, что победить их окажется настолько просто.
Плотные холщовые мешки, которые мы взяли для того, чтобы забрать тела своих погибших, — Слава Богу — так и не пригодились.
Из ранений — только лёгкое касательное пулевое по моему левому плечу и приличная гематома на голове нашего верного сподвижника от рикошетом попавшей в теменную кость пули. Скорости, к счастью, хватило лишь на кратковременную потерю сознания… И неделю гарантированного дискомфорта.

Даже немного совесть подгрызала... Как будто атаковали и разбили какой-то беспомощный детский лагерь.
Ну кто же мог подумать, что эти терроризировавшие мирное население увальни продемонстрируют такую феноменальную беспомощность при столкновении с закалёнными в беспощадном пекле сражений настоящими военными...

Но грызла эта совесть ровно до момента встречи с раненым заложником. Вернее — с жертвой этих безжалостных мучителей.
Та комната, в которой я получил ранение плеча, оказалась кабинетом их главаря. На полу лежали два остывших от кровопотери трупа и истекающий кровью мужчина — с прострелом бедра, нанесённым намеренно.
В этом списке медленно казнённых ему досталась участь быть третьим.
Он долго наблюдал, как умирали эти двое, мучимые несносной жаждой, сопровождающей сильную кровопотерю…
С ослабевающими голосами они молили о глотке воды, которой с несчастными, естественно, никто не поделился.
Его же участь была самой тяжёлой.
Если у первого ещё до конца сохранялась какая-то, пусть слабая, надежда, а у второго — её призрачная тень, то третьему достались все тяготы предсмертной тоски.

Тоски человека, понимающего, что смерть уже точно неминуема… Вернее, была бы — не появись мы.

Мы перестреляли всех его мучителей, наложили жгут на бедро и, несмотря на обильную кровопотерю, успели доставить его домой. По дороге предусмотрительно оповестили знакомого доктора о срочной необходимости прибыть в дом с полным набором хирургических инструментов.
Выражение «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах» как нельзя лучше подошло и в другом, не менее приятном, моменте.
Когда мы собирались вызволять попавшее в руки разбойников состояние семьи боевого товарища, по предварительным подсчётам, все эти ценные бумаги и драгоценности, принадлежавшие покойному отцу, должны были уместиться в одну, заранее приготовленную для этого, достаточно громоздкую сумку…
На деле же несметных сокровищ, находившихся в особняке, хватило на то, чтобы до отказа заполнить все, к счастью не пригодившиеся, мешки для трупов.
А ещё — туго напихать большие мешки, в которых разбойники хранили награбленное.
Ну не оставлять же эти богатства преступно бездействовавшей всё это время полиции.
Что-то раздадим обобранным — если таковые сыщутся. Остальное пустим на общее благое дело.
Так оно и получилось. Мы создали общество, благотворное влияние которого заметно сказывалось на человечестве ещё на протяжении долгих столетий.
Вся сопутствующая ему символика — верхушка пирамиды, золотой треугольник, крылья, глаз — является самой прямой отсылкой к Высшим силам, воплощать Святую волю которых нам выпала великая честь...
Мне посчастливилось стать у истоков поистине великого технологического чуда — ожившей фотографии…

Вернее — её преобразования в целый жанр искусства, называемый кинематографом. В перспективу которого я один из первых поверил — так сильно, как никто другой.
Непременно находившиеся во все эпохи скептики, естественно, не видели ни малейшей перспективы в данном «балаганном» (с их слов) развлечении. В связи с чем отказывались называть его искусством.
Я же с самых первых кадров увидел, какой судьбы ожидает эту задумку. С её помощью, эволюционировав до неузнаваемости, эта забава перестроит целый мир…
Что впоследствии и произошло.
Мне выпала немалая радость познакомиться с легендой — самим Чарли Чаплином. Этот талантливый, ещё искавший себя актёр даже не догадывался, какое его ждёт серьёзное будущее. И насколько глубоко слава символа целой эпохи становления этого жанра искусства укоренится за ним, навеки войдя в страницы истории.
И впервые, наконец-то, вспомнить длительный путь своих перевоплощений мне удалось именно в этом воплощении. Высоко в горах Тибета, повстречав просвещённого монаха и войдя в глубокую медитацию, мне стали видны Божественные истины.
С их не всегда сразу понятным умыслом, который, безусловно, всегда является идеально распланированным и справедливым — хоть и постигается лишь в контексте событий, выходящих за рамки одного воплощения...
Я увидел давние дохристианские времена и эпохи, предшествовавшие даже допотопным.

Увидел предстоящее будущее — с подъёмами в космос, а позднее воссоединение с жизнью.

Вспомнил миссию воинов Христа и самого Иисуса…
За пределами этой жизни открылась ещё одна удивительная своей поучительностью история.
На этот раз — о случайно спасённом нами из логова бандитов человеке.
Это был честный торговец, добившийся немалых доходов своим, опять же честным, многолетним трудом. Он относительно недавно сумел воплотить свою давнюю мечту — купить дом в настолько приличном районе Парижа, что его соседом был сам окружной прокурор.
И именно из-за этого дома бедолаге не посчастливилось попасть в безжалостные лапы банды, терроризировавшей весь город.
Дело об уничтожении которой, безусловно, было благим, но с точки зрения формальностей действующего законодательства — требовало показательного наказания. А он был единственным свидетелем, видевшим устроивших этот погром неизвестных… то есть — нас.
Естественно, прокуратуру не устраивали его объяснения о том, что даже при сильном желании он физически не мог предоставить властям ни одного сведения о своих спасителях.
Он просто не имел ни малейшего представления о том, кто мы вообще такие и откуда взялись.
То, что этот чудом спасённый человек долгие годы числился главным и единственным подозреваемым, не позволило его сыну поступить в выбранный престижный университет.
Учиться на юриста он не мог.
И, как ни странно, именно это сыграло для парня добрую службу. Вдохновлённый должностью прокурора-соседа (жившего буквально через забор), он и представить себе не мог всех подводных камней прокурорской работы.
Но из-за того, что его отец — ближайший родственник — был обвиняемым в серьёзном преступлении, дорога в юриспруденцию была навсегда закрыта.
Ему пришлось идти учиться на врача.
Это и позволило ему в дальнейшем добиться немалого успеха в области медицины.
Его собственная «копилка поступков» была практически чиста, и уготованный ему путь был вполне светлым.
Отец же даже не подозревал, что в прошлой жизни сам был похожим на похитивших его разбойников.

Промышляя подобными злодеяниями, он не успел искупить все тяготы своих поступков за ту жизнь, в которой их совершил. Поэтому на это была выделена значительная часть его текущего воплощения — в котором он и не догадывался, за что судьба покарала его столь сурово.
Справедливо полагая, что живёт одну-единственную жизнь, он считал, что ничего, заслуживающего подобные мытарства, не совершал.
Но также вполне справедливо сетовали на судьбу и все его жертвы из прошлого воплощения.

Им теперь воздавалось — потому что расплата всё равно рано или поздно наступает.
Тяжёлый же грех в этой истории по сути взял на себя только его сосед — тот самый окружной прокурор.

Он отлично понимал, что хорошо знакомый ему честный предприниматель — робкий, семейный человек, не имеющий никакого отношения ни к войне, ни хотя бы к армии — попросту не мог быть причастен к мастерски выполненному поголовному уничтожению столь жестокой и многочисленной группировки.
Но власти требовали показательного суда. За массовое убийство всех, пускай и незаконных, но всё же обитателей того злополучного особняка.
Хоть эта информация и кулуарная, из разряда той, о которой в прессе и документации никогда не напишут… тем не менее, деятельность банды и её разгром не могли не оказаться у всех на слуху.
А именно слухами, как известно, мир и полнится.
Поставив на одну чашу весов карьеру, а на другую — совесть, он сделал выбор в пользу первой.

Показательно осудив заведомо невиновного человека. То, что тот в прошлой жизни был разбойником, прокурора не касалось.
Но за этот грех, возможно, придётся ответить — по всей справедливости.
Хотя, глядя на его блестящую карьеру, в это не верилось. Со всеми почестями выйдя в отставку, он доживал свои годы в кругу семьи, наслаждаясь достатком.
Одним прекрасным погожим днём — которые он так ценил, ведь на склоне лет каждый день, как тёплый день осени, особенно дорог — с ним случилось то, чего он не ожидал.

Он шёл по своему роскошному саду. И иронией судьбы стало то, что резкое потемнение в глазах случилось именно в тот момент, когда он проходил мимо своего декоративного прудика.
Произойди эта кратковременная потеря сознания в любом другом месте — он бы отделался синяками. Но здесь, малюсенькой глубины водоём, оказавшийся как раз под рукой, накрыл его лицом вниз... Этого оказалось вполне достаточно, чтобы захлебнуться и умереть.
Поучительность этой истории при поверхностном рассмотрении может показаться противоречивой.
Потому что именно из-за прокурора сын несправедливо осуждённого не смог стать юристом. И потому что, став медиком, он не уехал в другой город, а остался дома, присматривая за хозяйством в отсутствие отца.
И именно он, услышав всплеск, перепрыгнул через изгородь, разделявшую их владения, и вытащил уже фактически мёртвого прокурора.
Дилеммы «спасать ли» перед ним даже не стояло…
Будучи человеком светлым, он руководствовался лишь велением сердца, которое вело его по почётной тропе исполнения священного врачебного долга.
Освободив дыхательные пути от воды, ритмичными надавливаниями на грудную клетку, перемежающимися вдыханием воздуха в остывающие губы, парень вернул к жизни уже несколько минут как мёртвого человека.
Поступи прокурор тогда по совести — парень не оказался бы рядом. Он бы учился в юридическом университете.

А даже окажись он там — без медицинских навыков он бы всё равно не сумел оживить человека, сердце которого остановилось из-за полных лёгких воды.
Но именно благодаря поступку прокурора — перешагнувшего через справедливость — поблизости оказался тот, кто продлил ему жизнь на целые годы...

Что при любом первичном рассмотрении, естественно, только подкрепляло теорию, согласно которой справедливость — это не более чем выдумка.

Но ключевым словом здесь как раз и служит — «первичном».
Когда же Всевышний демонстрирует тебе целостность идеально продуманной им мозаики, необъяснимость каждой, казавшейся ранее бессмысленной, детали вмиг обретает разумнейший смысл.
И становится наглядной иллюстрацией неоспоримой доброты, разумности и справедливости Создателя этой вселенной.
Когда прокурор, потеряв сознание, упал вниз лицом, его горячо любимая супруга увидела через окно, как кто-то рухнул в пруд, и поспешила к месту падения.

Пройдя через все ведущие в сад комнаты, она наконец приблизилась к водоёму, в котором с момента падения лицом вниз лежал уже, очевидно, мёртвый, её муж.
В один краткий миг она увидела, как вместе с безвременно ушедшим супругом её покидает и весь дальнейший смысл жизни.

Жизни, которую она считала самой счастливой — полной беспечности, уюта и, главное, супружеской любви.
Неумолимо ускользнувшее на глазах счастье забрало с собой и её собственную жизнь: сердце, не выдержав этой душевной боли, остановилось навсегда.

В отличие от супруга, чьему сердцу не посчастливилось быть перезапущенным.
Не было и дня в тех отмеренных ему годах каторги — а иначе это существование без своей благоверной он просто не называл, — чтобы прокурор не клял себя за этот безбожный по тупости и бесчеловечию поступок.
Как человек верующий и не лишённый ясности ума, он ни секунды не сомневался в том, что это — заслуженная кара.

По сути, оставшись в одиночестве, он испытывал нечто похожее на мытарства того без вины осуждённого им человека, который также был надолго лишён радости быть со своей семьёй.
Каждый миг в их любимом доме, где они прожили значительную часть своей счастливой жизни, всё напоминало только о ней.
Но переехать отсюда он не мог, считая память о любимой священной.
Даже вещи, расставленные ею по местам, он не позволял трогать. Категорически запрещал кому бы то ни было приближаться к ним ближе расстояния вытянутой руки.

Он всё ещё жил с ощущением, будто она вот-вот завершит затянувшиеся дела — и войдёт, чтобы всё расставить на свои места.
Ночами ему часто не спалось. В тёплое время года он выходил под звёздное небо — как они любили делать вместе.

Любовались звёздами, загадывали желания при падающем метеорите, а потом горячо и весело спорили, кто из них увидел его первым.
Наверное, всё-таки она — раз её желание прожить полностью счастливую жизнь сбылось.
Бессонные ночи, изматывающие душу тоскливыми воспоминаниями, сменялись рассветом, который только сильнее обжигал сердце своей красотой.

Пробуждающиеся птички радостными голосами приветствовали утро — начало нового дня, начало жизни…

А он с болью осознавал, что его жизнь закончилась вместе с её уходом.
Закаты он ненавидел больше всего.
Именно в эти минуты — когда день уходил в красках — обострялись самые тёплые чувства к любимой.

Будь то тоска разлуки во время командировок или просто острое желание поскорее оказаться рядом, обнять её, пока она была жива…
Теперь это чувство — страшное своей безмерной пустотой — усиливалось при каждом закате, ставшем теперь ненавистным.
Когда-то так любимый период дня стал апофеозом его мучений.
Он подытоживал бесконечную череду дней — уже исчисляемую не одной и даже не двумя тысячами.
В день, когда соседа неожиданно выпустили с каторги, прокурор обомлел, увидев его во дворе принадлежавшего тому дома.
Ноги сами понесли его навстречу человеку, несправедливо отсидевшему столь долгий срок.
Оказавшись лицом к лицу, прокурор внезапно побледнел и запнулся. Он не знал, что сказать. Слёзы сами потекли градом.
Он отлично понимал, какое зло причинил ни в чём не повинному человеку.

Рыдая взахлёб, дрожащими губами он произнёс:

— Прости! Я не ведал, что творил… И теперь невыносимо страдаю. Не было дня, чтобы я об этом не жалел.
Сосед, отсидевший за чужие — даже не грехи, а формальное преступление, которое по сути преступлением не являлось, — смотрел на своего обидчика в упор.

Все тогда отлично понимали, что его обвиняют в соучастии уничтожения банды — отпетых негодяев, не творивших ничего, кроме зла.

Но, несмотря на это, его сделали козлом отпущения и приговорили к долгим годам каторги.
Сколько лет он мечтал сказать ненавистному соседу всё, что накопилось…

Человеку, который, нарушив присягу, поступил не по совести, да ещё и не по-соседски.

Особенно — когда увидел в доме своего «подозреваемого» знакомого хирурга, чья карета долго стояла у ворот.
Подобное стечение обстоятельств только усугубляло вину прокурора. Ведь это уже была не его обязанность, а собственная бессовестная инициатива.

За долгие годы тюремного заключения у Соседа не было ни дня, чтобы он не вспоминал повинного в собственных страданиях прокурора.
Не было, пожалуй, в обозримой истории человечества таких способов мести, которые он мысленно не проецировал бы на своего обидчика.
Так же, как и не существовало комбинации бранных слов, которую он не заготовил бы на момент долгожданной встречи.
И вот, когда она — эта встреча — наконец-то состоялась, глядя в заплаканные глаза, сильно постаревшего, а правильнее будет сказать — подряхлевшего за эти годы, разбитого собственным несчастьем человека… как-то ничего из намеченного говорить не захотелось.

Вопреки ожиданиям, сосед машинально вымолвил:
— Прощение — в покаянии.
И, пожав отставному прокурору руку, приятельски похлопал его по плечу — и удалился в сторону своего дома.

Старик ещё долго смотрел ему вслед, даже после того как за тем закрылась дверь.

В голове всё повторялась одна-единственная фраза: «Прощение — в покаянии». Как же он раньше этого не понимал? Вернее — понимал, но только теперь осознал в полной мере.
Как будто предчувствуя что-то, он безотлагательно пошёл домой с целью уснуть.
И, вопреки ставшей обыденностью мучившей его бессоннице, неожиданно легко ему это удалось.
А во сне, вместо привычного образа Любимой, на этот раз предстала совершенно иная картина:

Тот самый особняк, хозяева которого каким-то странным образом пропали без вести накануне заселения туда безжалостной банды убийц, грабителей и вымогателей.
Это не была фантазия. В прозорливом сне детально показали, как вошедшие в дом бандиты с решительностью палачей расстреляли хозяев.

Потом тела вывезли на загородный пустырь, где спустя несколько лет мусорщики обнаружили частично истлевшие и растасканные животными останки.

Тогда никто и не подумал, что разбросанные обглоданные кости — это не останки бездомных, а тех самых аристократов, бесследно исчезнувших из особняка.
Прокурора прошиб холодный пот.
Следующей картиной во сне была просторная комната, в которой трусливо забаррикадировались бандиты.

Бывшие ещё недавно безжалостными убийцами, державшими в страхе целый город, теперь представляли собой жалкое зрелище.
Кто-то трясся, жалобно бормоча что-то себе под нос. Другие, впав в ступор, направляли оружие в сторону грозящей им опасности, пытаясь укрыться за непригодными для этого деталями интерьера — дверями, перевёрнутыми столами, креслами.
Вот появилось лицо главаря.
О нём, как и о его злодеяниях, местные власти знали, но сделать ничего не могли — из-за отсутствия свидетелей.
А тех, кто не боялся, попросту не оставляли в живых.
Наводивший ужас на весь город убийца, шедший по телам, сейчас сидел, обмочившись, и жалобно выкрикивал:
— Давайте договоримся!
Раздалась череда громких хлопков, и в комнату вошёл человек.
Бесстрашно, с прямой спиной, он двигался вперёд.
То, что происходило, было уже больше, чем просто сон.
Это была дана Свыше прозорливость, и с ней — понимание: отсутствие страха у вошедшего не объяснялось только боевым опытом.
Нет — это было внутреннее знание, что за порогом жизни ничего дурного тем, кто жил по совести, не грозит.
А вот те, кто погряз в грехах, испытывали настоящий животный ужас.
Именно инстинкт — крысиный, низкий — подтолкнул главаря выстрелить исподтишка.
Рука дрожала, пуля промахнулась, оцарапав плечо того, кто в последний миг готов был помиловать.

Следующий выстрел был уже ответом — точным, профессиональным.
Пуля прошила верхнюю часть грудной клетки, чуть ближе к плечу, — рука немедленно обвисла.
Главарь жалобно лепетал, предлагая выгоду за свою жизнь.
Но его никто не слышал.
В этот момент всё внимание вершителей правосудия было сосредоточено на истекающем кровью человеке.
Это был тот самый Сосед, чьё бедро было намеренно прострелено, чтобы он долго умирал от кровопотери.
Неожиданные спасители сноровисто взяли его под руки и повели навстречу жизни, спасению — и, как теперь ясно, к несправедливой, но завершённой каторге.
Теперь прокурору дали испытать весь спектр чувств того, кого он осудил.

Сначала — страх неминуемой смерти. Точно такой же, как тот, что он сам пережил, узнав о смерти жены.

А потом — чувство освобождения. Ту самую безмерную радость, которую испытал его спасённый.
Прокурор понял, что умирает, и испытывал только благодарность.
Сердце остановилось без боли.
Сознание — отделившись от тела — стало ещё яснее, чем точность вещего сна.
Он увидел подытоженность своих поступков, увидел свою любимую.
Им суждено теперь быть вместе — навсегда, без разлук, без боли.
Всё тёмное, что когда-либо было, искупилось.
Сразу. Без багряных десятилетий, без новых жизней.
И это — высшая из всех возможных форм прощения.

Благополучно завершив своё воплощение, пришедшееся на эту удивительную эпоху глобальных перемен, моя душа взмывает над обелиском, установленным героям войны.

Рядом с ним стоят шикарные кабриолеты — из той самой ограниченной серии, которую мы когда-то сами придумали и впоследствии выпустили малым тиражом по специальному заказу.
Я вижу: Святой Дух снизошёл на эту землю, которой вместе с множеством нелёгких испытаний была дарована великая благость Божественных трансформаций.
Ведь чем дольше существует наш мир, тем неумолимее он приближается к Раю.