Взгляд сквозь Вечность

Новая жизнь! Я рождаюсь в благополучной семье, вернее сказать — благословенной.

С самого раннего детства меня опекают няньки, и любит мама. Отец является предметом гордости, как и подобает любому наследнику нашего славного рода…
С самой зари жизни неустанно тренируюсь и обучаюсь. Об усталости не может идти и речи, так как не с чем сравнить — живя в подобном ритме с самого начала, не испытываешь и намёка на дискомфорт в связи с постоянной загруженностью и практически полным отсутствием личного времени.
Со мной занимаются лучшие репетиторы и тренеры. Языки, науки, постоянная муштра — отработка верховой езды, фехтования и, естественно, стрельбы…

В эту эпоху не может быть ничего ценнее и престижнее службы офицера царской армии. Там все сливки общества, самые близкие, успешные и приближённые…
Родиться отпрыском знатного рода значило только одно: моя судьба предрешена с самого начала, и как бы я ни старался всё испортить — вдруг приди мне в голову подобное сумасбродство — существенно испортить жизнь, конечно, бы не получилось. Всё равно ей суждено состояться по высокому разряду, как и у целого ряда предшествовавших мне поколений — богатых и обласканных властью дворян.

Благодаря моему деду — поистине легендарной личности, героически прославленному в войнах, кавалеру всех, казалось бы, возможных орденов высшей степени доблести… Помимо достойнейших примеров для подражания, мне передаётся и толика его мудрости.
С советами, историями и массой интересных премудростей от Славного Деда также достаётся, пожалуй, самое главное в этой жизни качество — умение всё досконально анализировать и безусловно ценить.
А как же могут не радовать постоянно расширяющиеся удивительные достижения научно-технического прогресса, начавшие развиваться столь стремительно, как никогда ещё не было отмечено за всю обозримую историю человечества.

Именно благодаря дедову умению ценить и подмечать я так сильно увлекаюсь всеми новшествами, которые с каждым днём уверенными шагами перекочёвывают из разряда невиданных диковинок в окружающую всех и каждого повседневность…
Заполонившие все центральные улицы больших городов автомобили — какие-то десятилетия назад вызывавшие дикое недоумение, граничившее с суеверным ужасом от одного своего страшного рева и вида движущейся без лошадей повозки…
Теперь же автомобиль известен каждому жителю самой, пожалуй, захудалой глубинки — как просто ещё одна разновидность современного транспорта, массово внедряющаяся в повседневную жизнь городов, деревень, промышленности и, конечно же, армии, которая в наш век стремительной гонки технологий стоит на передовой освоения всех возможных новшеств — начиная от бесколёсного транспорта и заканчивая средствами переговорной связи и безумным разнообразием всех видов вооружения.

Больше всего интересующей меня диковинкой является, безусловно, передача живого изображения. Картинками на бумаге уже давно никого не удивишь, да и ничем они не примечательнее красиво исполненной живописи из-под кисти талантливого художника, которая на данном этапе ещё даёт немалую фору фотографии — как минимум, своим наличием полноспектрного разнообразия красок.
Другое же дело — новоявленный свету кинематограф.
Не взирая на отсутствие возможности передать цвет и звук, сама по себе технология запечатлевания и дальнейшей передачи живого изображения не может являться ничем иным, кроме чуда.
Единственное, что — вдоволь насытившись многоразовыми просмотрами всевозможных сюжетов, хочется видеть нечто более содержательное, чем просто кадры из повседневной жизни города, села или какого-то промышленного производства.
Уверен, что когда-то я сниму поистине увлекательную историю — как одну из тех, о которых любит рассказывать мой дед: насыщенную разнообразными событиями, риском, приключениями и обязательно моралью, без подытоживания которой любая история является не более чем пересказом событий, а никак не достойным упоминания повествованием.

Мыслить подобным образом меня приучил тот же самый дедушка, поясняя, что лишь умение отличать стоящую упоминания историю от пустых сплетен и отличает достойного человека от пустозвона и болтуна.

Общество, в котором я расту, с самого начала прививает неотъемлемые для жизни человека понятия доблести и чести.
Высшее общество — это намного больше, чем группа финансово обеспеченных людей… Это, прежде всего, соблюдение всех неписаных и прописных канонов порядочного человека. Ничего незаурядного — всего лишь почитание Божьих заповедей, умение отвечать за свои слова, уважение к законам государства и социума.
Стыдно соврать, тем более — оклеветав. Недопустимо проявить невоспитанность или финансовую непорядочность.
Категорически нельзя сквернословить, особенно при дамах, и каким-либо другим образом неуважительно к ним относиться.
Смерти подобно — струсить, оставив, например, в беде друга или, что страшнее, родину.
И за исключением всяких уже менее весомых, но не менее важных нюансов, как светский этикет… и, пожалуй, всё.
Не так уж выходит и трудно жить в высшем обществе, если соблюдать все правила, и без того являющиеся нормой для достойного человека.
Насыщенное учёбой, тренировками и воспитанием детство пронеслось подобно метеориту, в краткий миг расчертившему бархатный купол ночного небосвода.
Столь же стремительно пролетело отрочество, а за ним — и юность. Так однообразно своей насыщенностью и в то же время столь многогранно.

А важнейшей составляющей проделанного доселе пути, безусловно, является моя Ненаглядная.

Впервые встретив её, вмиг ожили все сказочные образы прекрасных героинь рыцарских романов, слившись воедино в олицетворении этого гения чистой красоты.

Красота в контексте Неё — это слишком скудное слово, столь же мало выразительное, как и «любовь», если применять данный эпитет к нашим чувствам. Это нечто намного большее и всепоглощающее — о чём тут говорить, если и словом «всепоглощающая» даже приблизительно нельзя донести той глубины и близости, всей значимости друг друга, данной нам Всевышним. Это нечто куда более весомое, чем чувства или даже судьба. Она — это и есть моя жизнь со всем её смыслом…

Она была настолько всем, что как-то и слово «половина» обидно произносить в Её адрес — той самой милой, скромной, слегка наивной, немного застенчивой и бесконечно любимой моей Ненаглядной.

Поэтому, как уже водилось ранее, жизнь можно смело разделять на две части: до встречи с ней и после.
По-настоящему наполненные истинным смыслом бесценные мгновения сплетаются в минуты, часы и дни.
Как один счастливый миг пролетели годы усердной учёбы, и вот я — молодой офицер, которого Божье Провидение забросило в эпицентр пекла войны, на самом горячем направлении фронта.

Служу в кавалерии, чьи дни в развитую эпоху научно-технического прогресса, казалось бы, должны были быть сочтёнными… и вроде бы логично, что даже самый стремительный галоп разобьётся волной о скалы, хорошо укреплённые пулемётными точками заграждений.
Так мы в теории и считали до тех пор, пока не столкнулись с реальностью поля боя, к счастью показавшей, что далеко не все позиции противника укреплены пулемётами. И даже в тех случаях, когда укреплены — наши стремительные кавалерийские атаки отлично прикрывает артиллерия союзников.

Благо, заблаговременно обстрелянные ещё на полигонах скакуны давно уже не пугаются ни взрывов, ни тем более выстрелов.
Во все эпохи обозримой истории человечества колоссальным преимуществом всадника над пехотинцем, кроме скорости передвижения, безусловно, была высота, позволявшая силе земного притяжения приумножать силу удара тяжёлого меча или копья, обрушивавшегося на головы врагов.

Современный же мир диаметрально противоположно изменил всю специфику войны, и теперь на поле боя всё было подчинено совсем другим законам физики, а именно — чем ниже, тем ты целее.
Кроме того, что возвышавшиеся над пехотой всадники были любимыми целями для винтовок и пулемётов, высота разлёта осколков и взрывной волны от места попадания каждого снаряда при стремительном приближении очередного смертоносного свиста заставляла непроизвольно завидовать простым пехотинцам, в отличие от нас, имевших элементарную возможность лечь на землю.
Но даже родившись в рубашке и не словив по нескольку раз той или иной степени серьёзности осколочные повреждения, неминуемой болью в ушах, голове, а иногда и всём теле, отдавался бьющий по верхам шум каждого взрыва, даже ударявшего где-то поодаль. И в отличие от осколков это было неминуемо.
Благополучно пролетавшая над ним взрывная волна от каждого падающего поблизости снаряда просто пронизывала насквозь наши и без того уже истерзанные множественными контузиями тела — а главное, головы.

Поэтому прежде всего мы все имели кажущееся огромным нагромождение относительно, а порой и весьма существенных контузий.

Да, в этой войне мы оказались самыми уязвимыми, что и означало понятный закат эпохи кавалерии.
Но уже отчётливо понимая, что в сильно изменившемся мире, безвозвратно перелистнувшем страницу истории славного кавалерийского рода, уходить в небытие как-то совсем не хотелось.
Нами двигало нечто намного большее, чем обычная людская прагматичность. У каждого было нечто заветное, своё — святое, что намного сильнее личностных интересов и страха.
Лейб-гвардейцы были одним из последних оплотов уходящей в лету эпохи, где вера, честь и достоинство были превыше всего. Самое наглядное тому подтверждение началось в первом же бою с немцами у Каушена — страшный бой, унёсший жизни половины нашего полка и практически всех офицеров.

Эту цену пришлось заплатить за покрывший вечной славой триумф последней государевой кавалерии.
Не признавая перед собой преград, стремительной лавиной конной атаки мы снесли укреплённые пулемётами позиции немцев и захватили их новёхонькие пушки с большим количеством снарядов.
Эта же первая стычка с немцами, нанёсшая нам колоссальный урон, но давшая взамен артиллерийские орудия, навсегда изменила тактику нашей войны, а вместе с нами — и всех кавалерийских войск.

Любой бой больше не начинался со стремительного кавалерийского набега. На лошадях мы, естественно, по-прежнему перемещались — это крылья, дающие лёгкость и свободу, то, чего у нас никогда не отнять. А вот с ужасающими своей стремительностью набегами пришлось практически завязать. Теперь перед каждым боем мы спешивались, укладывая своих обученных на это коней.

Сначала по противнику начинали работать отобранные у них артиллерийские орудия, пока враг, спасаясь от смертоносного разлёта страшных залпов, был вынужден залечь на дно окопа, прижаться к полу или земле.

Под этим громогласным прикрытием — в самом что ни на есть пешем формате — мы занимали пулемётные и стрелковые позиции, прицельно выкашивая всех, кому не посчастливилось попасть в поле видимости.

А когда такие заканчивались, то пешими, либо же, как в случаях большой дистанции простреливаемого пространства — всё-таки конно — преодолевали отделявшее нас от врага расстояние, чтобы с очередной победой пополнить свой арсенал последних разработок всемирной гонки вооружений, столь необходимых для нашего выживания.

Стремительность наших перемещений давала нам существенный тактический перевес. И пусть даже нашим атакам и приходится быть пехотными — но за счёт конного перемещения мы можем себе позволить, неожиданно быстро покрыв отделявшие от врага километры, зайти нашим кавалерийским корпусом к ним с тыла, к чему немцы оказываются категорически не готовы.

По всем правилам войны, при приближении противника на опасное расстояние штабные части должны отступать, прикрываемые пехотой с артиллерией, которая, в случае неминуемого отступления, в силу собственной ценности, ради сохранности тоже должна быть эвакуирована.

Теснимые основными, прорывающими фронт силами нашей армии, штабисты уже ехали подальше от поля боя, как вдруг на их пути встретились мы.

Что, безусловно, нарушает всю методичность неуклонно выполняемого с бесприкословной немецкой организованностью запланированного процесса отступления.

Штабное начальство едет в сопровождении одной роты охраны. За ними следуют — в приоритете — спасаемые стратегически ценные артиллерийские орудия.

Тот редкий случай, когда самым верным и малокровным решением будет пуститься в стремительный кавалерийский набег.
Нет даже времени на разворот и приготовление пушек — иначе всё-таки успеют их развернуть на нас, что чревато куда более серьёзными потерями, чем от пуль, которые рота охраны непременно будет выпускать в сторону нашего стремительного галопа.
А главное — стратегически важные для нас штабисты успеют прорваться к своим основным силам.

Додумывая всё это уже на ходу, со скоростью ветра, стремительная, как в былые времена, кавалерийская атака сметает не успевающие занять боевые позиции ряды противника, успевая даже настигнуть пытавшихся было пуститься в бегство взобравшихся в седло немецких офицеров.

Из минусов — только то, что некоторые вражеские тяжёлые орудия всё-таки успели развернуться в нашу сторону, чтобы навсегда перейти на баланс армии победителя, всё же дав напоследок всего один несинхронный залп.

Чего хватило для того, чтобы тяжёлый снаряд без пяти минут уже нашей гаубицы упал в непосредственной близости от моего передвижения.

Всех вокруг разметало, вмиг лишив жизни. Некоторые не успели понять, как отдали Богу душу — ещё даже не долетев до земли.

Я же сильно контуженный, Его наивысшим проведением, единственный среди окружавшего меня скопления солдат, остаюсь жив. Лежу на траве, земля крутится подо мной безумной каруселью, ужасно тошнит, в ушах раздается непрерывный звон, какой мог бы издавать разве что Царь-колокол, попади по нему снарядом из Царь-пушки. С этой интересной метафорой остатки покидают меня, с облегчением затягивая в спасительную прохладу темноты забвения.

Прихожу в себя уже в раю, всё вокруг белое, рядом вижу ангела, обратившего ко мне взор своих светлых очей. Таких же совершенных своей бездонной глубиной выразительности, как у моей Ненаглядной.
Нет, таких вторых глаз не может быть на целом белом свете — как на этом, так и на том...

В этом стремительно меняющемся современном мире одной, единственной неизменной константой всегда будет она — моя Ненаглядная. Вернее — занимаемое ей место в моей душе и памяти. Её я никогда ни с кем не спутаю, и эти глаза узнаю из миллиарда других глаз.

Стоп! Почему она тоже на Небесах!? Как так случилось — ей помереть, не успев даже вступить в самый рассвет лет!? Сердце застучало в груди бешеной барабанной дробью.
Стоп! Одну секунду! Какое сердце!? …если моя душа покинула тело и находится сейчас на Небесах?

С этим неоспоримым доводом вернулась и ясность мыслей, а вместе с ней — и бешеная пульсация, перекочевавшая от сердца к голове. За миг до того, как меня сгибает пополам непреодолимой силой рвотного позыва, — благо, что пустого желудка... К ясности мысли успевает добавиться и однозначность увиденной глазами картинки.
Не мог я свою Ненаглядную, естественно, спутать никогда и ни при каких обстоятельствах. Просто она мне привиделась — в расплывчатых очертаниях дежурившей у моей кровати сестры милосердия.

Как же сильно я по ней истосковался — по моей светлой, родной душе. Как же её не хватает! Между нами, кажется, легла целая вечность. Во всяком случае, соскучился я не меньше.

И какое же это величайшее благо — осознавать, что даст мне Бог снова увидеть моё самое дорогое создание во Вселенной.

Прибежавший по встревоженному зову сестры доктор оказался из благородных. Твердил, что знает мою семью и помнит меня ещё совсем мальцом.

Забыв про врождённое чувство такта, что отнюдь мне не свойственно, впервые в своей жизни совершаю по сути нравственное преступление — попросту проигнорировав всё им сказанное, прерывая на полуслове излагаемые доктором воспоминания, к своему величайшему стыду, забыв даже вплести слово «пожалуйста», поспешно прошу дать мне лист и перо для письма.

На обескураженную попытку доктора возразить, объясняя это тем, что моё состояние попросту не позволит что-либо написать, — безапелляционно заявляю, что это не терпит отлагательств.
Доктор ещё совершает робкие попытки взывать к разуму, но я остаюсь непреклонным.

Наконец, перед моим взглядом — до рези в глазах отсвечивающий белоснежным сиянием лист бумаги для письма, перо в руке рефлекторно начинает погружаться в чернильницу…

Стоп! В какую из них!? Троекратное количество чернильниц в следующее мгновение удваивается, а ещё через миг, доведённый донельзя от силы перенапряжения истерзанный пустыми порывами желудок заставляет низко склониться, буквально сложившись всем телом пополам.

Этот резкий рывок, звонким колоколом отзывается в неизвестно какими силами продолжавшей удерживать ясность мышления, перенесшей сильнейшую контузию голове...

Доктор пытается извлечь из моих пальцев письменные принадлежности, я же, вцепившись в них мёртвой хваткой, соглашаюсь выпустить мою возможность весточки только в обмен на обещание непременно дописать под мою диктовку письмо о том, что я жив и где нахожусь.

Справившись с нелёгкой на данный момент задачей — надиктовать свой нехитрый по содержательности текст, с чувством выполненного долга бессильно заваливаюсь на подушку и под шумный аккомпанемент нещадно громкого колокольного звона собственных ушей проваливаюсь в забытье.

С детства помню наставление о том, что сон лечит все болезни. Так под звучание заботливо проговаривающего эти слова маминого голоса и усыпаю.

После каждого кратковременного пробуждения, за окном меняется соответствующая времени суток освещённость.

У моей кровати силуэт за силуэтом меняются: кажется, неустанно прибывающая поблизости сестричка милосердия, за ней следует врач, теперь кто-то из моих сослуживцев — однополчан: в форме, теперь без формы, в пижаме — новые раненые, кто-то из наших. Затем целая делегация, врачи, опять сестричка, уже вроде другая...

Так долго находиться в состоянии полудрёмы возможно только при медикаментозной поддержке. Понимаю это, как и то, что — очередной мираж, навеянный истерзанным тоской по любимой сердцем, так жестоко заставляющим меня сейчас видеть еюший, прекраснейший до совершенства, столь любимый её образ.

Пускай на мгновение, всего на один сладкий момент — но заставляю себя забыть о том, что это морок, и моя Ненаглядная сейчас Бог весть где, а я даже не в силах выяснить хоть что-то о её последних перемещениях…

Силой заставляя себя забыть все эти давящие злободневной тоской мысли, я попросту милуюсь от созерцания этого очаровательного светлого образа — пускай мираж, но всё же он мой, распрекраснейший из миражей, дающий полное ощущение Рая.

Боже, как же мало надо для полного счастья! Попросту видеть свою Ненаглядную, созерцать, как со застывшей скатывающейся слезой, взглядом, полным безмерной любви, она сейчас смотрит на меня.

Как сквозь века и бесконечные пространства — этот самый взгляд, который связывает нас через всё сущее, силой, существовавшей ещё до самого начала и ведущей дальше самого конца бесконечности.
Лишь бы эта сладкая грёза продержалась ещё один миг, всего один — и ещё один, и ещё…

Вот бы этот мираж продлился как можно дольше, а ещё лучше — вообще никогда не заканчивался.

Сознание начало слегка проясняться, и тут я наконец-то понял, как же сильно истосковался по своей Ненаглядной.

В регулярном запале боёв, сменяющемся огромным количеством хлопот организационного характера, решение которых, как правило, обрывается внезапным обстрелом, иногда переходящим в бой или отступление...

Но, как ни странно, во всей этой катавасии как-то было легче переносить разлуку с ней.
А теперь, когда хоть как-то отвлекавшие от этой горести фронтовые невзгоды отошли, забывшись в тяжести, вызванного ранением, лёгкого беспамятства, превыше всех вместе взятых радостей жизни ценилась просто улыбка этого прекрасного ангела, столь сильно на неё похожего...

Глаза предательски заблестели, стремительно наполняясь слезами.
Как же мне сейчас будет не хватать её... Вот сейчас этот прекрасный образ, навеянный самым сокровенным светом души, растает — и всё.
Опять считать даже не дни с часами, а мгновения, ставшей в последнее время особенно несносной разлуки.

На этот раз мираж был реалистичнее обычного, а оттого — только тяжелее будет просыпаться в безудержно холодном своей пустотой мире, где её уже не будет рядом, а вместе с ней — и всего остального смысла.

Так под кажущиеся моему уходящему от мучившей реальности мозгу сверхреалистичные прикосновения моего ангела я и уснул.

Не было ни единого сомнения касательно того, что в непонятном по временной продолжительности забвении будет сниться опять та самая.

Но по пробуждении этот мираж никуда не делся, только напротив — ещё и усугубился в своей реалистичности.
Галлюцинации перешли на такой пугающе высокий уровень своей убедительности, что уже не оставалось ни единого сомнения в том, что я спятил.

Вот и всё — значит, сломался. И не быть мне никогда уже больше в строю. Последняя мысль пролетела в сознании с тоской, которая может быть присуща разве что не умеющей летать домашней утке, провожающей взглядом летящих в близкой к заоблачной вышине её диких собратьев.

Разум коротко констатировал грустно осознаваемую доктрину, а уста на уровне рефлексов её произнесли вслух:
— Пора мне, видно, помирать!

Так когда-то говорил мой дед… после чего, кстати, и помер!
(То, что сделал он это по прошествии весьма продолжительного времени после подобных высказываний, мы, естественно, упустим.)

Громким грохотом в отвыкших за последние дни от резких звуков ушах, звонким эхом приятных колокольчиков раздался её прекрасный девичий смех, который я никогда ни с чем не спутаю.
— Конечно, не пора! Глупенький! Твоя жизнь ведь только начинается!
В свои-то годы, помирать он уже собрался!

Её смех и тепло ладоней были уже слишком реалистичными для сна. Очень уж много деталей.
Значит, я умер и в раю, а она — мой дивный ангел.
Стоп! Но что она тут делает? Как? Она тоже умерла!?
Сердце начинает биться чаще.

Улыбка на её лице сменяется лёгкой растерянностью. Она очень аккуратно кладёт руки на мои плечи и очень бережно ко мне прижимается.
— Боже, родной, всё в порядке, миленький! С тобой всё хорошо. Мы вместе. И мы живы!

Оказывается, последнюю мысль я сказал вслух.
Её нежный голос продолжал, подобно Божественному Свету, литься в самую глубину моей души.
Боже, как же мало для счастья надо! Мало? Она и есть для меня абсолютно всё — ясный луч моей Путеводной Звезды, ведущий сквозь пелену веков и жизней.

Судя по её протяжному, полному восторга вздоху, я и это вслух сказал.
Как же крепко меня контузило!
— Всё в порядке, милый. Мы едем домой, твоя война уже закончилась. Ты — герой, на которого будут равняться даже правнуки.

До сих пор до конца не верилось, что вот так, прямо из пекла боя, сквозь показавшееся таким долгим и в то же время столь скоротечным туманное марево полузабытья, я сижу в принципе целый, а Ненаглядная держит меня за руку. Какое же это счастье.
Как по волшебству, практически полностью проходит вся боль с тошнотой — лёгкие остаточные явления на фоне общего счастья и эйфории практически незаметны.

Несколько дней и ночей напролёт мы провели в практически полном и неразлучном уединении.

Тёплые летние ночи под чистым звёздным небом и вызывающие лёгкую тоску по ещё одному неповторимому дню закатные небеса.
Потом — вновь рассыпанные по бескрайним просторам бархата ночного небосвода огоньки звёзд, перемигивающихся в загадочных глубинах космоса, и короткие стрелы метеоритов, рассекающие бескрайние просторы вселенской пустоши, наполненной Самим Святым Духом…

Завораживающий свет звёзд плавно переливался в предрассветные краски, затем — огненно-красный диск вечного солнца озарял успевший окраситься в небесно-голубые краски купол небосвода.

Сколько же жизни было в этих днях… Это намного важнее, чем то, сколько дней будет в этой жизни.
Мы ценили каждый миг — лёгкое дуновение ветерка, каждый вздох и биение сердца.

Как никогда, ценя любую секунду величайшего Божественного Дарования под названием жизнь, с невольной тоской будешь провожать каждый из безвозвратно минувших прекрасных дней.
Но какой-то внутренний голос продолжает разумно твердить, что не столь важно, сколько дней в твоей жизни, как то, сколько жизни было в твоих днях.

Мы жили, по-настоящему жили, поняв весь её сокровенный смысл — той самой жизни.

Это был настоящий Рай. Пока я находился на лечении, тот лечащий врач из благородных, который меня сразу узнал (и дай Бог ему здоровьечка), тут же написал письмо в мой дом, так как являлся давним знакомым нашей семьи.

И именно благодаря этому письму стремительно, как по мановению волшебной палочки, и примчалась моя Ненаглядная.

Пока мы воевали с немцами, силу набрали красные.
Внутренний враг поднялся за счёт огромного количества болтовни и заведомо пустых обещаний.

Если говорить правду, то придётся ограничиваться только фактами. Став же на путь беспросветной лжи — любые ограничения отметаются.

Прорываясь к власти, красные абсолютно ни в чём себя не ограничивали: врали, грабили, воровали и, главное, учили и агитировали простой народ делать всё то же самое.
Основная их ставка была сделана именно на необразованную и беспросветно недалёкую чернь, которая бездумно верила в то, что всё будет народное — то есть общее — и каждый в этом социалистическом раю будет жить гордо и припеваючи.

Человек хотя бы мало-мальски образованный и хоть сколько-то разумный, имея представления о такой факультативной дисциплине, как экономика, или — куда так далеко ходить — хотя бы поверхностное знание истории, вмиг бы догадался, что такого, конечно же, быть не может.

А основной момент, на котором для своей лживой агитации сыграли красные — выход из войны.

Участие в которой было настолько непопулярно среди народа, что сам по себе этот шаг вообще привёл страну к последующему полному экономическому краху.

Германия беспрецедентно проигрывала, и вопрос её полной капитуляции заключался только во времени.

С выходом же из войны усилия, необходимые для борьбы с немцами, мы вынуждены были направить на внутреннего врага.
И чем бы это противостояние ни закончилось, к моменту победы над Германией с её союзниками и полагающегося разделения ресурсов проигравших стран — наша держава, как досрочно вышедшая из театра военных действий, при дележе остаётся не у дел.

Что, соответственно, оставляет её без компенсации всего утраченного за годы изматывающей, опустошительной войны. А это скорее уже сравнимо с падением в пропасть, чем с какими-то там «шагами назад» относительно дотянувших до конца войны стран, которые теперь могут рассчитывать на восстановление экономики и её последующий расцвет и процветание.
Нашу же Родину в ближайшие десятилетия уже точно ничего путного ждать не может.

Взвешивая информацию о перехваченной предателями инициативе власти с таким популярным для недалёких народных масс выходом из войны, я понимал, что война уже проиграна.

Взбунтовавшаяся чернь, скорее всего, победит. Люди, по отдельности ничего из себя не представлявшие, были просто в подавляющем большинстве…

А виной тому была уже безоговорочно проигранная война по всем информационным фронтам.
Белые наказывали за грабежи, а красные это приветствовали и даже в открытую к подобному призывали.

Белые категорично настаивали на исполнении Священного Долга каждого боеспособного мужчины в угоду победы нашей страны.
Красные же кидали несведущему народу кость, чреватую заменой всеобщего светлого будущего на непродолжительный комфорт от слегка преждевременного выхода из войны.
В конце концов, система, за которую сражались белые, предполагала некоторое классовое неравенство — на принципе котором всегда было и будет построено любое разумное общество. И это логично: без желания подняться выше и иметь больше — ни одна из областей науки, отраслей промышленности и сфер любой деятельности естественно не будет прогрессировать.

А для чего человеку стараться строить будущее, если в перспективе он всё равно будет приравнен к вчерашним крестьянам, а возможно даже и к дворовым гражданам-алкашам?

Понятно, что любой мало-мальски разумный человек должен всё это непременно понимать — что приведёт к массовой эмиграции всех годных людей за границу.

А это значит, что те, кто не полягут в бою — уедут. А судя по тому, что остаётся — в основном не имеющая ничего против грядущих перемен тупая толпа…
То от представителей той самой толпы всем, кого угораздило остаться, ничего хорошего ожидать не может.

Как человек с Богом в сердце, я никогда не обладал классовым снобизмом, так как Священное Писание гласит о том, что каждому человеку должно воздаваться лишь по его заслугам.

Так вот — именно по заслугам я и сужу о представителях той самой безликой и бездумной толпы, которой и две тысячи лет назад ничего особо не требовалось, кроме хлеба и зрелищ.

Толпы, которая с удовольствием будет закидывать камнями любого, отклонившегося от установленных для неё — бездумной — стереотипов.

Толпа, которая поначалу с удовольствием будет глазеть на распятие Христа, потом — под дружное улюлюканье — на арене Колизея язычники будут скармливать голодным львам христиан, а уже в следующую эпоху эта же толпа будет поддерживать сожжение тех самых язычников или зачастую беспочвенно обвинённых в язычестве людей на кострах инквизиции.
Понятное свойство — от эпохи к эпохе состав той самой толпы меняется, а вот менталитет — нет.
Именно эта аргументация и стала последней каплей на чаше весов, изначально непреклонных к оставлению родины членов моей семьи.
Слава Богу, я сумел уговорить их уехать во Францию, клятвенно пообещав, что сделаю всё возможное, чтобы вернуться к ним живым и, насколько позволит ситуация, — невредимым.
Сердце разрывалось от жгучего желания всё бросить и прямо сейчас упорхнуть за ними.
Основные ценности из поместья, естественно, были вывезены — с вовремя обналиченными банковскими счетами. И с осознанием безопасности тыла, вопреки логичным ожиданиям, возвращаться на войну стало несравненно тяжелее, чем участвовать в ней ранее…
Когда мы воевали с немцами, под угрозой были наши собственные дома и живущие в них семьи. Теперь же, когда поражение, увы, вырисовывается практически неминуемым, мы понимаем, как обидно класть свои жизни за вряд ли удавшуюся авантюру — когда нам самое время было бы начать новую жизнь за пределами проигравшей внутреннему сумасбродству родины…
Но нами движет нечто гораздо более высокое, чем простой прагматизм, а порой и даже здравый смысл — это то, что называется «делом чести».
От раза к разу удачно скоординированные атаки по врагу, преимущественно состоящему из всякого мало подготовленного, не имеющего никакого представления об армейской дисциплине, а соответственно — находящегося в разной степени состояния сброда, естественно, дают обильную жатву.
И вместе с ней — понимание того, что если уж нам и суждено будет проиграть, то только с достоинством, так что присягнувшие данной державе клятву предатели ещё не одно поколение будут нас вспоминать, из уст в уста передавая леденящие душу истории о «стремительных набегах белых»…
Чего, естественно, наши последователи никогда не расскажут о красной нечисти.
А как на нас совершить внезапный, сокрушительный набег, если, в отличие от народного сброда, мы всегда трезвы и несём службу по всем канонам военной науки?
Но их намного больше, и раз за разом нам приходится отступать, взымая за их продвижение сверхвысокую цену.
Будучи уже оттеснёнными к границам своей родины, снова повинуясь зову чести, мы не покидаем менее подвижные соединения остатков лишившейся императора имперской армии, что заставляет нас попасть в окружение.

Если бы нами не двигала святая клятва присяги и зов чести, мы бы уже благополучно добрались до безопасного места, успев обогнуть замкнувших собой кольцо окружения неторопливо подтянувшихся, в разы превышающих численностью сил противника…

Но отступление тем и отличается от бегства, что при первом, не бросая своих, с боем отступят все, либо уже никто.
Поэтому ни о какой сдаче в плен на милость никогда не имевшего Бога в душе победителя тем более не может быть и речи.
И мы даём бой.
Последняя надежда на прорыв захлёбывается под залпами вражеских артиллерийских орудий и, как нельзя некстати, скучавшихся в несуразно большом количестве пулемётов, от огня которых во время последней атаки нашей стремительно тающей под их огнём конницы спасает крупный снаряд, упавший настолько близко, что взрывная волна выбивает из седла, напрочь лишая сознания.