Взгляд сквозь Вечность

Проснулись мы уже осаждёнными.
Для большинства это ощущение было очень непривычным, так как в этой жизни нам приходилось только осаждать.
Из плюсов, конечно, — большая защищённость и отсутствие необходимости, практически идя на верную смерть, карабкаться на убийственную высоту отвесных замковых стен под непрерывным шквалом стрел, камней и копий, где в самом конце пути на твою голову непременно обрушатся клинки с топорами (и чуть про горячее масло не забыл).

А из минусов, конечно, оказалось практически полное отсутствие продовольствия: осаждаемые девять долгих месяцев жители успели практически подчистую истощить все его запасы, а дорвавшиеся до еды обезумевшие от длительного голода крестоносцы умудрились в первый же вечер добить остатки этих самых запасов — что, конечно, не могло не повергнуть в уныние.
По прошествии первичной, данной победой эйфории, мы поняли, что теперь дела обстоят намного хуже, чем во время казавшейся сущим адом осады под стенами города…

Тогда ещё можно было отступить, попросту вернувшись восвояси, пускай ни с чем, но всё-таки живыми…
Так что в альтернативу казавшейся теперь неминуемой смерти от вражеских клинков появился вполне себе реальный вариант — ещё менее приятной смерти от голода.

Тот исход этой ситуации, в котором мы разобьём подошедшего под стены врага, практически не рассматривался — ибо для того, чтобы нам, изголодавшимся, измотанным недавней осадой и вчерашним штурмом, разбить вновь подоспевшую, сыту и полную сил армию противника, понадобится ничто иное как чудо.

Никакого подкрепления быть не могло, так как войска Византийского императора Алексея Комнина только недавно отступили и теперь, не зная о взятии города, возвращаются в столицу империи с новостями о неизбежно наступившем провале крестового похода.

Не удастся и послать гонца, который сумел бы сообщить о том, что каким-то непостижимо-чудесным образом Антиохию осаждает теперь наш враг, а держим осаду — как ни странно — мы сами.
Выходить к превосходящей по численности и силе, не измотанной армии противника было сущим самоубийством, и каждый последующий день ожидания всё больше истощал нашу и без того донельзя ослабленную голодом армию, неуклонно сводя к нулю и без того ничтожно малые шансы…
Как я уже говорил, от неминуемой смерти и провала всего Великого Крестового Похода спасти могло только чудо — и, кажется, оно произошло.
Подобно внезапно проступившему из-за туч солнцу, рассеявшему туман, разгоняя всеобщее смертельное уныние, забрезжила слабая искорка почти уже угасшей надежды…
Руководствуясь снизошедшим на него видением, скромный монах Пьер Бартелеми в древней церкви сумел отыскать наконечник Копья Судьбы — того самого, которым сотник Лонгин пронзил тело распятого Иисуса Христа.

Со слов монаха, сам Апостол Андрей, снизойдя с небес, показал ему, где хранится реликвия.
Некоторые наши собратья сомневались в подлинности этого копья, зная, что оно вроде бы находится в Константинополе. Другие же сразу безоговорочно поверили в истинную подлинность великой Святыни.
Я же безусловно чувствовал в этом Величайшее Божье проведение, понимая, что вне зависимости от подлинности этой святыни, сам факт её возникновения был уже дарованным нам Свыше шансом проявить чудеса Веры, которая, как известно, может двигать скалы.
И на совместном сборе было решено дать бой в разы превосходящему войску противника.

Идея была безумной и на первый взгляд самоубийственной, но в то же время — единственно рациональной, дающей шанс хоть на какую-то надежду сохранить войско Христово, а соответственно и нашу Великую Миссию…
Да, противник превосходил количеством и силой, так как не был измотан ни недавними боями, ни болезнями, ни длительной голодовкой. Но у нас было нечто намного большее целого ряда обычных земных обстоятельств… нами двигала самая настоящая, незыблемая Вера в Божественное Провидение.
Забывшись в коротком сне за совсем непродолжительное время пребывания в другом мире, я успел повидаться с Самим Господом Богом, Мамой и Ненаглядной.

Господа я не видел в привычном для людского видения образе: передо мной не было ни похожего на древние изображения греческого Зевса или римского Юпитера могучего своей статью седобородого властелина, ни какого-либо другого человекоподобного образа.
Я стоял на залитом светом облаке, а Господь был попросту повсюду: в луче света, спускавшемся откуда-то с ещё более высоких небес, чем те, на которых я находился.
Он был в облаке, во всём окружающем пространстве, в каждой мысли и даже во всём моём естестве — я тоже состоял из Его Высшей Материи.
Господа нельзя было созерцать в виде определённого образа, но в то же время всё, чего касался взор, мысли и чувства — и было Им...
Далее я увидел маму в одеяниях, похожих на те, в которых обычно на иконах изображают Богородицу. Мамино лицо было светлым и добрым. По-матерински нежно обняв, она увлекла меня за собой в сторону Света — туда, где нет ни холода, ни голода, ни боли, ни усталости. Я откуда-то наверняка знал, что всё именно так.
Там, где мы оказались, меня уже ждала Ненаглядная — откуда-то было точно понятно, что она истосковалась по мне ничуть не меньше, чем я по ней…
Хотя до невозможности трудно было представить, что кто-нибудь ещё в этом мире может так сильно любить и скучать, как выпало на мою не лёгкую долю…
Проснувшись с абсолютно чистым сознанием, у меня было ранее неведомое чувство праздника.
Отчётливо понимая, что сегодня самый особенный день, в который должно свершиться нечто невообразимо великое, я уже не чувствовал ни боли от множественных полученных в продолжительных боях за Антиохию ран и ушибов, ни крутящего живот от продолжительного голода — кажущегося совсем несущественной причиной страдать, если сравнивать его с непомерной усталостью, вызванной постоянным недосыпанием.
Все эти недомогания, естественно, ощущались, но уже были чем-то отдалённым, не требующим какого-либо усилия воли для своей сносности — как будто это было не со мной. Так сильно я был окрылён увиденным Божественным Провидением.
Собравшиеся у ворот рыцари обсуждали дальнейшие планы по обороне Антиохийской крепости.
Так же отчётливо, как сейчас всё это находилось перед моими глазами, внутреннему взору предстало Божественное проведение, в один миг показавшее картины, описание которых заняло бы очень много времени в любом изложении — а этого времени у нас не было.
Нога сама сделала шаг навстречу Высшему Проведению, выведя меня в самый центр внимания перед помостом, на котором собрались все предводители Крестового Похода.
Мой собственный голос громогласно прозвучал, звучным эхом ширясь на всё широкое пространство завоёванной обители:
— Позвольте мне повести вперёд самый первый отряд Воинов Христовых, которые разобьют первые ряды иноверцев — что окрылит всю нашу! Благословенную Богом! Армию! Во Славу Господа!
Последние слова я выкрикивал особо громко и отрывисто, так что казалось, нет ни единого уголка Антиохийской крепости, где бы этот голос не прозвучал.
На миг всё затихло…
В мою сторону устремились взгляды тысяч ошеломлённых глаз. На протяжении трёх ударов сердца над нами повисла кромешная тишина, которую с приходом четвёртого стука начал разрывать поднимающийся со всех сторон восторженный рёв наших собратьев.
Последние слова, подобно эху в горах, вмиг заполнив всё пространство крепости, разлетелись далеко за её пределы.
Казалось, не может существовать на земле силы, способной остановить штормовую волну нашего войска, вмиг окрепшего и поднявшегося против выглядевшего неисчислимым огромного войска противника.
Все, повинуясь волне нахлынувшего общего экстаза, как-то спонтанно начали пробираться к воротам. Предводители Крестового Похода, как бы вторя всеобщей воле, громко выкрикивали призывы поскорее сокрушить зло, препятствующее благу Церкви Христовой, справедливости и миру на всей Земле.
Находясь в каком-то ничем необъяснимом трансе , поток вооруженных мечами и копьями воинов , никак не сговариваясь стихийно превращался в крепко сплоченные ряды , образующие собой боевые порядки.

За открытыми воротами взору предстало огромное пространство горизонта, который, начиная со ста пятидесяти шагов от наших ворот и заканчивая самыми дальними, достижимыми глазом линиями, был полностью усеян вооружёнными солдатами противника: мечники вперемежку с копейщиками и лучниками, конница с пехотой. Первые ряды и бесконечное количество стоящих за их спинами резервов казались несокрушимой силой зла. Сегодня нам предстояло противостоять самой преисподней. Но нет силы выше Воли Господа.
С этими мыслями мы столкнулись с первыми рядами вражеской пехоты. Окрылённые никогда ранее не виданной эйфорией, мы даже не заметили, как преодолели расстояние в эти сто пятьдесят с лишним шагов и скрестили свою сталь с злобно шипящей вражеской. Враги, в отличие от нас, все без исключения были крепки, сыты, целы и не измождены.
По коротким обрывкам взглядов иноверцев читалось, прежде всего, изумление, неуклонно переходящее по мере нашего приближения в страх, а затем — в ужас.
Объединившись в огромное войско, выдвинувшееся в нашу сторону, они ожидали увидеть жалкую по сравнению с их громадой кучку измождённых голодом, болезнями и постоянными битвами оборванцев. Когда же они оказались у стен только что взятой нами Антиохии, то с ликованием поняли, что ряды этой кучки после ночной битвы с целым гарнизоном, охранявшим крепость, будут столь изрядно поредевшими, что, если бы вдруг, каким-то чудом, взбрело бы в наши обезумевшие от всех этих мытарств головы выступить против их поистине огромного войска, то в первых рядах авангардного отряда случилась бы давка за право лично порубать остатки наших в мелкую капусту — вторым рядам такая честь уже точно не достанется... По их логичным подсчётам, нас и на первые ряды не должно было хватить.
Судя по беспорядочному расположению передовых и следующих за ними отрядов пехоты и конницы, их всеобщее расслабление не изменилось даже при отсутствии у нас ожидаемого ими белого флага.
По иронии судьбы, действительно не продумано получилось, что многие солдаты, шедшие в первых рядах, изрядно прихрамывали, болезненно сутулились, а немногие даже волочили ноги. Такая рокировка вышла спонтанно, но, как и все сценарии, написанные в нашей жизни, — далеко не случайно.
Пламенная речь, спонтанно ниспосланная мне Господом, была произнесена рядом с лекарской повозкой, на которой оказывали помощь раненым. Зажегшись услышанным, многие воины тут же приблизились ко мне, чтобы больше не отходить ни на шаг. А учитывая, что ближе всего ко мне стояли солдаты, ожидавшие очереди на перевязку, свои свеже полученные раны, таких пораненных в наших первых рядах оказалось чрезмерно много.
Так как ничем не загорожен от глаз противника был только первый ряд, обильно содержащий почти всё выпавшее на наше войско количество хромых, перевязанных и скособоченных, это создавало ошибочное впечатление о нашей поголовной доходящести.
Да, мы были измотаны, поранены и голодны, но не настолько же поголовно, как это сейчас выглядело... Расслабление, позволявшее откровенно насмехаться над нами, постепенно смывалось с лениво развалившихся в своих седлах и вальяжно стоящих вразвалочку солдат.
Сначала они ожидали увидеть белый флаг. Потом, поняв, что мы идём на бой, начали задорно улюлюкать, нетерпеливо подзывая нас жестами. Кто-то успел пустить среди их войска слух о том, что нас осталась ничтожно маленькая кучка, жаждущая им сдаться. Сначала, увидев нас не собирающихся сдаваться, и решив, что мы просто выжили из ума, они сильно обрадовались, предвкушая лёгкую добычу, за которой последует неизбежная слава. Оно и понятно: жалкие остатки грозного ранее врага, взявшего считавшуюся неприступной твердыню, сами, непонятно на что надеясь, идут пасть от их мечей, и этот процесс обещает быть лёгким и практически безопасным.
Но с каждым нашим шагом становилось ясно, что всё не так уж просто. Во-первых, при более близком рассмотрении становилось ясно, что вовсе не все из нас покалечены, как показалось на первый взгляд, а за так бросавшимися в глаза шедшими в первом ряду ранеными, плотно сомкнутыми рядами шли вполне себе целые, крепко державшие оружие в руках воины. Да и очевидная усталость с изнеможением как-то не сильно просматривалась в этих крепких, решительно чеканящих свой уверенный шаг фигурах. А понимая, что основная часть войска вполне себе цела, становилось страшно от полного непонимания, что же двигало столь сильно потрёпанными и пораненными солдатами, принявшими решение идти в самых первых рядах.
Ещё становилось ясно, что наш поток, выходящий из ворот города, не собирается иссякать. И при вышедшем на обозрение не таком уж и маленьком, вопреки ожиданиям, количестве, с каждым шагом из широкого проёма городских ворот нас прибывало всё больше и больше. Да, враг превышал нас числом в разы, но не до такой степени, чтобы это по-прежнему могло оставаться забавным…
Чем ближе мы приближались, тем страшнее становилось врагу. Каждый наш шаг позволял разглядеть безумный контраст: посечённые тела, то тут, то там обмотанные сочащимися кровью повязками, еле волочащиеся, а у некоторых — вообще перебитые ноги. Изначально, в отличие от войска иноверцев, у нас не было даже намёка на какое-то единообразное обмундирование — в силу того, что участники Крестового похода собрались, казалось, из всех возможных уголков обитаемого мира. А теперь — и подавно. Все латы с панцирями были иссечены разнообразными вмятинами и пробоинами, кожаные нагрудники потерты и исцарапаны. И естественно, в нашем, собранном, обращённом к вере пламенной речью, не было ни одного человека в не изорванной кольчуге…

Именно эта побитость больше всего врага и страшила. На фоне повальной истерзанности зазубренного оружия, тел и доспехов на них смотрели глаза, полные какого-то устрашающего энтузиазма.
Сочетание было немыслимым: войско с историей пройденного нами пути и с таким видом производило впечатление людей, чьих сил вряд ли должно хватить на то, чтобы дойти до противника и сдаться... а мы ещё и с таким решительным настроем шли в атаку.
Излучаемая нами уверенность уже сковала страхом первые ряды врагов, что позволило, как-то разом накатившись на них тяжёлой штормовой волной, в кратчайшие мгновения попросту разнести эти ряды в щепки.
Нас вёл сам Всевышний, что выражалось в каждой объяснимой мелочи: внезапно поднявшемся сильном порыве ветра, дувшего в наши спины, который придал ускорение на и без того способствующем нашему продвижению склоне, позволяющем идти, спускаясь на врага с достаточно ощутимой горки.
Их страх — против нашей окрылённости. И какая-то ничем не объяснимая череда счастливых случайностей: повсеместно каждому из наших солдат почему-то чаще открывался незащищённый бок противника, чем наоборот; наши мечи чаще пробивали доспехи, в то время как вражеские всё больше соскальзывали с наших. В конце концов, выпущенные из наших задних рядов стрелы, летевшие над нашими же головами, намного чаще поражали цель в рядах противника, чем вражеские — в наших.
А в силу численного преимущества вражьи ряды были намного длиннее наших, и, прорубая себе дорогу буквально сквозь пехоту турок, мы оказались с трёх сторон зажаты их плотным строем. Затем налёт вражеской кавалерии перерубил вытянувшийся в длинную колонну наш строй, что и создало полное окружение. Строй таял со стремительной неумолимостью.
От сильного удара в голову чем-то наподобие вражеского палаша или ятагана мой шлем, высекая искры от принятого на себя удара, с грозным металлическим лязгом улетел куда-то в задние ряды. В то же мгновение, совсем где-то рядом протрубил непривычный нашему уху сигнал чужого боевого рога.
Словно только того и ожидая, вражеское войско поспешно откатилось на несколько шагов назад. В один миг затихшие свист, лязг и скрежет металла сменились звуками тяжёлого, частого и прерывистого дыхания, раздающегося со всех сторон замершего в ожидательном оцепенении поля боя. Через несколько мгновений напрягшиеся, подобно зверю перед броском, солдаты расслабились, позволив себе выровняться, пооблокачиваться на так кстати подставленные в качестве опоры орудия. Некоторые, особо сильно измотанные ранами и нестерпимой усталостью, и вовсе осели наземь.
Стремительно оглядевшись по сторонам, ситуация стала ясна как Божий день. Наш окружённый со всех сторон противником отряд оказался на обозримой всеми высоте. Это был действительно переломный момент битвы, так как, несмотря на то что все предводители Крестового похода были где-то среди гущи нашего пешего строя, у стен и на стенах крепости… всесозерцаемым средоточием боя оказалась именно наша высота. И так уж получилось, что все на ней собравшиеся — это солдаты, собранные в первые ряды той самой пламенной речью.
Всё самое великое всегда проистекает от сердца, и именно так, по мановению открывшегося Свету порыва души, мы все были избраны осуществить великую волю Творца, что и являлось нашей миссией — тем, ради чего был проделан весь этот несносно долгий и тернистый путь.
Стечением просчитанных до последней мелочи обстоятельств, я всё ещё был жив, только чудом уцелев в сотне ситуаций, где не должен был бы выжить.
Как великих Пророков и Апостолов, Всевышний самым расчудеснейшим образом вёл меня до самой намеченной Им цели — и ничто, никогда не смогло бы остановить меченных Богом людей до тех пор, пока не исполнится всё на них возложенное… Путь Пророков с Апостолами заключался в несении слова Божьего, для того чтобы такие, как мы, могли ради воцарения Его воли сражаться и умирать во Его славу, чтобы другие могли жить в Его вере — вере, которую мы навсегда внесём и прославим на века как завет всем последующим поколениям…
Всё неисчислимое множество испытаний, сменявшееся бесконечно долгой чередой дней, лет и прожитых веков... Вся эта сложнейшая для понимания разумом смертного человека, ещё не раскрывшего суть своей бессмертной души, хитросплетённая череда событий, до последней точки идеально рассчитанная Высшим Разумом Самого Творца, сейчас находилась на целом стыке эпох. И нам открылся великий переход на следующую ступень в небеса — лестницы, несущей навстречу к Создателю и Его Свету.
Я видел растерянное лицо турецкого военачальника, как-то чересчур робко выговаривавшего свой бескомпромиссный ультиматум: сохранить жизнь, сложив оружие в обмен на гарантированную их добрейшим визирем милость победителя.
Турецкий командир, казалось бы, видавший всё, что только можно было вообразить, с уверенным видом, отмеченным многочисленными шрамами, волевым лицом, невольно отшатнулся, видя, как в один миг преобразились мои физически выгоревшие глаза, зажёгшись неистовым пламенем всепоглощающей Веры — именно той самой, которая может двигать скалы.
Со всех сторон посечённая фигура преобразилась, резко выпрямившись и приняв боевую стойку. Давно перекочевавший из повисшей безвольно правой руки в левую меч стремительно взмыл в небеса.
Уста сами разверзлись громогласным выкриком: — Во славу Господа!
И уже чуть тише послышалось:
— Во имя Света!
Созерцаемые нами передние ряды осадивших турок переполнились бескрайним уважением, граничащим с каким-то священным трепетом…
А в тот момент, когда данные Высшим Провидением слова слетали с уст, внезапно из ниоткуда взявшийся луч солнца, пробившийся через непроглядную завесу тяжёлых свинцовых туч, упал строго на меня, многогранно заиграв на покрытой зазубринами, всё ещё смертельно острой кромке меча — в ознаменование своего, как обычно, славного, но на этот раз последнего боя…

Умирать было вовсе не страшно и даже не больно.
Несложно домыслить, что именно этот момент и стал решительно переломным во всём последующем бою, победу в котором одержали воины Христовы, воодушевлённые нашим ярчайшим уходом. Этот бой решил всю дальнейшую судьбу Крестового похода, а тот, в свою очередь, немало повлиял на дальнейшую судьбу целого человечества.

Я взмываю вверх за этим пробившим пасмурное небо лучом света, поднимаюсь всё выше и выше, затем всё им залито, и предстаю перед Небесным Престолом.
До того как стремительно взмывавшая к небесам душа успела покинуть видимые границы земли, последним, что предстало перед взором, были парящие над тяжёлой завесой туч белоснежные облака, в которых просматривался лик Спасителя, который здесь нас сейчас встречает на Небесах.

Величественный и всесильный, а в то же время такой понятно простой и кажущийся безусловно родным.
Так и есть! Понимаю, что попал к своим. Умерев во славу Господа, я сейчас стою перед Ним Самим. Это великая честь для меня. Понимаю, что сейчас наконец-то встречу Маму и свою Ненаглядную. Это и есть Рай. Оказывается, Ненаглядная ушла немногим раньше меня, не пережив этой недолгой разлуки, казавшейся нам обоим поистине мучительной вечностью. Её мысли, так же как и мои, целыми днями были посвящены созерцанию друг друга.

С наступлением первых холодов она сильно заболела и ушла только по одной единственной причине, по которой и я так рвался на Небеса. Будучи Солнцем моей жизни, она спешила погаснуть, чтобы вновь воссиять навеки, со мной воссоединившись.
Я ничуть не ошибся ни в одной своей мысли и ни в едином суждении — всё, что было связано с ней, было истинным прозрением, данным Самим Всевышним… Она действительно всегда была и всегда будет со мной, моя единственная и ненаглядная родная душа. Ни в одной жизни мы надолго не расставались и ни в одной не расстанемся. Эта минувшая жизнь была поистине самой невыносимо мучительной — только из-за тяжести расставания. Это необходимый этап созревания души.

Нельзя любить кого-то больше Бога, даже свою половину. В подтверждение чему мы и прожили свои короткие жизни, будучи лишёнными друг друга, но, несмотря на это катастрофическое лишение, сумели так и не разлюбить Всевышнего… В этом и заключалось сложнейшее из выпавших на все наши доли испытаний.
Оно пройдено — и теперь нас ждёт поистине вечное счастье. А как может быть иначе, когда мы рядом и на нашу долю ещё предстоит выпасть великому множеству таких интересных приключений…
Далее внутреннему взору открываются картины будущего и великой светлой миссии — она ещё не закончена. Придётся ещё побывать на этой земле, и не раз. Хотя по меркам вечности эти оставшиеся несколько жизней в человеческом воплощении — так немного по сравнению со всем уже проделанным до сих пор путём…
Далее — забвенный белый свет. И поехали!