Взгляд сквозь Вечность

Утро, обнажившее перед глазами картину, скрываемую от нас тёмным покровом ночи, осветило долгожданные стены Антиохии. Наконец-то! Как же долго их все ждали. Почему-то точно знаю, что именно тут и будет исполнена моя великая миссия — то, ради чего я сейчас живу. Точнее, не исполнена, а здесь она будет завершена. Ведь её исполнением можно считать весь путь, из которого эта жизнь и складывалась, а не только то, что ещё предстоит.
Новый рассвет озарил не только стены казавшейся неприступной крепости, но и открывшиеся ворота, и вытекавшую из их проёма лавину спешащих по нашу душу турецких воинов. Сельджуки отлично знали об этой битве, к которой они хорошо подготовились, спалив дотла все встретившиеся на нашем пути собственные деревни и городки. Отчасти цель была достигнута — мы действительно были истощены. Но не настолько же, чтобы, выбежав сейчас из крепости и наскоро построившись, разбить нас наголову с первого же дерзкого наскока...
Сельджуки, видать, думали иначе. Раздался боевой горн противника, и они пошли в нашу сторону. Засвистели вражеские стрелы. В ответ отовсюду начал раздаваться короткий свист хищно бьющих врага наших всесокрушающих арбалетов. Далее подбежала первая волна пехоты. С безумно громким лязгом сталь встретилась со сталью. Повсюду, то тут, то там, на месте ударов клинков о клинки яркими снопами высекались искры. Впервые в жизни так отчётливо их вижу, потому что время для меня приобрело совсем другой ход — сильно замедлившись и как-то отстранив от реальности. Руки сами отражали и наносили удар за ударом. Мыслями я сейчас тоже был не тут. Вплоть до того момента, когда громко ударившись о землю, с гулом, подобным землетрясению, перед нами опустились замковые ворота. Это остаткам разбитых сельджукских отрядов посчастливилось скрыться за спасительными для них неприступными стенами. Именно необходимость принимать поспешные решения и выдернула из этого оцепенения. Скомандовав воинам прикрыться щитами от стрел, летящих с высоты стен, слышу собственный голос, выкрикивающий арбалетчикам команду прикрывать наше отступление, стреляя в лучников на крепостной стене. И вот мы уже на безопасном от врага расстоянии. Многие сетуют на то, что мы были так близки от взятия крепости, и если бы ещё чуть-чуть — то точно взяли бы. Внутреннее же чутьё подсказывает, что всему своё время, и возьмём её именно тогда, когда Всевышнему это будет угодно — и не секундой раньше, но и не позже.

И теперь — долгие дни, сменяющие один другого осенней тоской, неприятностями, связанными с первыми похолоданиями и последовавшей за ними зимой. Божьей милостью, зима, заставшая нас в палаточном лагере, не шла ни в какое сравнение с теми суровыми зимами, которые бывают на родине — ни по холоду, ни по снегу. А вот то, что иссякали запасы продовольствия, было непонятно сложным испытанием веры, которое многие из наших собратьев, не сумев выдержать, попросту начали оставлять позиции. Сколачиваясь в разные по величине группы, с понурыми от стыда взглядами, уходили восвояси. Истощённые и ссутулившиеся, они не вызывали ни капли осуждения — лишь только сострадание, которого заслужили проигравшие перед испытанием судьбы люди.
Сдавшись, они бросали не только оставшихся собратьев-единоверцев… Они оставляли намного большее — свои мечты о Царствии Небесном, триумфальной победе, которая прославила бы их род на все поколения вперёд. Мечты — мечтами, но они оставляли возможность окупить дорогу и все немалые затраты, связанные с самим походом, что для многих из них могло оказаться разорительным. Боевых коней уже не осталось — всех их пришлось съесть, и речь тут не шла о каком-то слабоволии. Ряды нашей конницы нещадно выкашивал голод. Их давно уже нечем было кормить — зима оставила эти края без единой растительности, а запасы сена давно уже иссякли. Мясо они не ели, а вот их мясо было единственным, что могло нам спасти жизнь — и оно спасало.

Благо с моей любимой кобылой не случилось той дилеммы, что вынуждает выбирать между отнятием её жизни и добровольным прекращением собственной — если бы я отказался отнять Лошадкину.
Она тяжело заболела, перемерзнув на сырой земле. Я стелил под неё всё, что было под рукой, не побрезговав даже вещами мёртвых врагов — частью из них наши собратья предусмотрительно запаслись, если бы пришлось зимовать, держа в осаде эту ранее неприступную крепость. Закутав лежащую на боку, изнеможённую от сильной простуды, свою верную боевую подругу, я ложился сверху на её остро выдающиеся рёбра. Так я хотя бы немного мог поделиться с бедняжкой своим теплом.
Её взгляд, очерченный ярким лунным светом, вырывал из души непроглядную тоску с одновременной благодарностью. Аккуратно поглаживая Лошадку по гриве, я тихо пел колыбельную песню — ту самую, которой меня, совсем маленького, убаюкивала мама. Это сработало. Лошадкины веки сомкнулись, дыхание расслабилось, затихло, давая о себе знать только двумя тонкими струйками пара, выходящими навстречу лунному свету из слегка подрагивающих ноздрей. Ноздри венчали её равномерно покрытую шрамами благородную длинную голову.
Она прошла свой нелёгкий жизненный путь, не дрогнув ни в одной из самых жестоких битв. Ни разу не подвела меня — своего любящего, ценящего её хозяина. И по такой суровой иронии судьбы, выжив там, где редко выживают, она сейчас просто умирает от голода и простуды. А я, кроме того что ничем не могу ей помочь, ещё и вынужден буду её съесть. Чтобы эта смерть, достающаяся такой мукой, хотя бы не была напрасной…

Нет! Не хочу думать об этом. И так горько — до слёз.
А интересно, лошади попадают на Небеса?.. Сначала мысль казалась кощунственной, но при детальном рассмотрении имела полное право на существование. У Лошадки ведь был разум — такой же, как у человека, просто оставшийся на детском уровне. Тем не менее, ей было так же больно и страшно, радостно и грустно. После боя она всегда пребывала в том же азарте, как и воины, вырвавшиеся из пыла битвы.

Задорно и громко ржа, молодецки вставая на дыбы, она по-человечески ликовала, радуясь победе и тому, что осталась жива. Если я заслужу попасть в Царствие Божие, то там непременно будут все, кого я люблю. А значит, и Лошадка. И ничего иного я даже не хочу слышать — ни в мыслях, ни вслух!

С этими мыслями я и уснул.
Проснувшись от нестерпимого холода, первым делом ощутил отсутствие привычного колыхания Лошадкиной груди у своей спины. Она была холодной и безжизненной. Ещё спросонья это могло показаться дурацким сном. И как же всей душой хотелось, чтобы он скорее прошёл, и я оказался снова в лунном свете, рядом с тёплой, заботливо мной закутанной Лошадкой, излучающей немыслимую для человека благодарность — из её по-человечески добрых, выразительных глаз.

Боже, как же я тогда, всего один привал назад, был счастлив...
К сожалению, горький сон никуда не исчез. Это была жестокая явь. Бог не даёт испытаний тяжелее тех, что мы в силах вынести. Но Боже, как же сейчас тяжко…

Единственное тепло, которое я чувствовал, исходило из ручейков воды, льющихся по щекам из-под закрытых век. Пожалуй, это было самое тяжёлое утро за всю мою жизнь… Но надо вставать. Господь дал нам Великую миссию, и во имя света мы обязаны быть сильными.

Настали холода, за ними — зима, которая поистине стала чистилищем. Каждый седьмой в наших рядах умирал от голода, многих косили болезни. Картину дополняли постоянные набеги турок.
Наши пытались строить осадные башни — турки их поджигали. Мы возвели три катапульты, но их камни, словно беспомощные горошины, лишь отскакивали от поистине неприступных стен.

Ровно половина боеспособных воинов покинула лагерь, отправившись в поход за провиантом. Однако в пути они встретили армию, шедшую из Дамаска освобождать Антиохию. После кровопролитных боёв разбитая армия сельджуков повернула обратно в Дамаск. Наши же, с большими потерями, вернулись ни с чем.

В конце зимы к стенам Антиохии подошла ещё одна большая мусульманская армия. Благодаря умному манёвру командиров, наша конница выманила турецкую пехоту в узкое ущелье. Там им было тесно драться, что полностью свело на нет всё их численное превосходство. Окружённые со всех сторон, они зачастую просто не могли даже поднять меч — настолько сильной была давка среди них...

Это и было единственным логичным объяснением нашей очередной, чудом состоявшейся победы… Всё равно — за всеми этими кажущимися убедительными нюансами, которыми, возможно, можно было бы объяснить каждую из наших изначально казавшихся невозможными побед, стояло нечто большее, чем просто «правильно выбранная позиция, тактика, сноровка, подготовка и так далее».

Мы выступали против врага, ничем не уступавшего нам в подготовке и вооружении. Врага, который каждый раз имел значительное численное превосходство… И то, что победы давались с поразительной лёгкостью, нельзя было объяснить даже верой — если рассматривать её только как настрой. Настрой у противника был куда весомей: они защищали свою землю от пришельцев из неведомых краёв, да ещё и бывших иноверцами.

За нашими победами стояло нечто, превосходящее простые законы, по которым упорядочивается всё живущее в этом мире. За нами стояла воля самого Создателя. И ничто не могло этому воспрепятствовать — ни люди, ни обстоятельства, ни даже кажущееся бесконечным число врагов, чьё противостояние выстраивалось в целые цепочки самых немыслимых испытаний.

Всё равно мы победим. И дело тут не в факте победы одной из сторон, а в том, что это угодно Всевышнему.
Практически все отпущенные мне для этих мытарств дни я провёл в мыслях, очень далёких от самой реальности. В основном — в мольбах, грёзах и воспоминаниях о моей Ненаглядной. Из всей длинной вереницы прожитых дней, складывающихся в мою жизнь, я знал её всего несколько счастливых дней — но именно они теперь и стали всей моей жизнью. Жизнью, что больше не имела без неё ни смысла, ни цели.

Я точно знаю: мы скоро встретимся. Это кажется невообразимо невозможным — как, впрочем, и любая из наших уже состоявшихся побед.
Наконец-то прошли холода, по итогам которых от голода и болезней умер каждый седьмой. И вообще не осталось лошадей. Многие дезертировали или только собирались это сделать, окончательно разуверившись в осуществимости нашей Великой Миссии. Моя же вера была нерушимой — и такой суждено ей оставаться до самого конца.
В одну звёздную ночь, обратившись к Богу, я вдруг понял: скоро всё, наконец, кардинально изменится. Я выдвинусь дальше — по своему, Создателем предначертанному пути.

«Наконец-то» — потому что я уже больше не хотел ни воевать, ни убивать, ни выживать, ни даже жить. По крайней мере — в том виде, каким моя жизнь являлась в этот отрезок времени. Роптать, конечно же, я не смел: воспротивиться воле Господа — значит совершить величайшее кощунство и утратить смысл бытия.
Другими словами, мне не оставалось ничего иного, кроме как отстраниться от всех реалий нашего пребывания здесь, принять полное смирение и ждать встречи с Господом и своей Ненаглядной. Они и были моими единственными маяками. Тем сейчас кажущимся бесконечно далёким лучиком света, который не даст мне сбиться с пути… Они — моя вечная путеводная нить. Сквозь все жизни, формы бытия и саму вечность. Они и есть моя вечность.
И в знак подтверждения Высшего Проведения, в тот самый миг, когда я окончил эту мысль, меня тихо окликнул посыльный, спешащий ко мне. Он объявил, что мне немедленно надо явиться на собирающийся прямо сейчас совет старейшин.
Никаких организаторских функций я никогда не выполнял, и потому цель столь стремительно собравшегося, незапланированного ранее совета могла быть только одна: отчаянная атака или вылазка, в результате которой всё безусловно изменится. Не знаю откуда, но я был в этом безапелляционно уверен…

Лица собравшихся предводителей были почти неразличимы в бликах пламени от единственного воткнутого в землю факела. Они стояли плотным кольцом, в центре которого — рядом с факелом — был князь Боэмунд Тарентский. Накинутый по самые глаза капюшон придавал ему монашеский вид, если бы не искры огня, отливающие на кольчуге, скрытой под его плащом.

Несмотря на полную изоляцию от всех посторонних — мы стояли в чистом поле — вокруг нас плотным кольцом на расстоянии громкого окрика было выставлено оцепление из лучших арбалетчиков. Это была предельная мера предосторожности: даже стена может «услышать», а здесь, в залитом лунным светом открытом поле, ни одна мышь не подползла бы незамеченной.
Тем не менее князь говорил шёпотом — заговорчески, почти едва слышно. Он сообщил, что к осаждённым спешит огромное вражеское войско объединённых эмиров под предводительством Кеборги. И если Антиохия не падёт до их прибытия — нам всем конец.
Поэтому этой ночью мы, небольшим отрядом, выдвигаемся к одной из прежде неприступных башен. Её командир, вступивший в тайный сговор с князем, уже прикрепил к ней снаружи прочную лестницу. По ней мы поднимемся и, собравшись внутри, постараемся пробиться к городским воротам. Оттуда — взять штурмом прилегающую башню и открыть ворота нашему войску.

Усложнялось всё тем, что миссия была настолько тайной, что до самого последнего момента о ней не знали даже бойцы моего отряда. Что уж говорить о солдатах, ночующих прямо у городских ворот: им предстояло, едва проснувшись от боевой тревоги, сломя голову нестись в открытые ворота. Ведь после поднявшейся тревоги, при численном превосходстве врага, мы не смогли бы удерживать их долго…
Миссия была самоубийственной, дерзкой авантюрой. Она могла состояться только по Высшей Воле Создателя.

Поэтому, зная за мной полное отсутствие страха смерти, они знали, кому поручить эту миссию…

Командира дозорной башни звали Фируз. Он был из православных — армянин. Но ключевую роль сыграло вовсе не то, что командовавшие крепостью турки исповедовали ислам, а он, пусть и не католик, тоже был христианином. Дело было не в религиозной солидарности. Ключевой момент крылся в, казалось бы, сущей мелочи. Хотя — можно ли считать всего одну человеческую жизнь мелочью в масштабах ежедневных массовых потерь на войне?

Началось всё с того, что осаждённые мусульмане предпринимали постоянные вылазки, пытаясь хоть как-то навредить врагу. Во время одного из таких налётов они пробрались в рощу у ворот, где часто бывали франки, и застали там архидьякона Альберо, игравшего в кости с некой дамой. Мусульмане налетели внезапно — сразу отсекли голову священнослужителю и, схватив её, поспешно скрылись за стенами, захватив с собой его спутницу.

Фируз с башни увидел, как отряд въехал в город и ворота за ним стремительно закрылись. Пленница была бледна от страха.

Нехорошее предчувствие побудило Фируза просить аудиенции у самого эмира. И не зря: Яги-Сиян заявил, что пленницу наутро казнят — публично. Фируз попытался отговорить его, но тот только бросил, что это — лишь начало, и резко оборвал разговор, приказав Фирузу вернуться на пост.

Утром женщину вывели к двум катапультам, натянутым до предела. В чаше одной уже лежала отрубленная голова её вчерашнего спутника — архидьякона. Увидев это, она всё поняла. Сразу опустилась на колени, сложив в последней мольбе ладони перед своим бледным лицом.

В её глазах, воздетых к небу, читалась чистая вера, любовь к Богу — и дикая жажда жизни. Несмотря на внешнее смирение, в её взгляде не было ни капли злобы. Только мольба и отчаяние.

Фируз попытался пробиться к эмиру, чтобы, чего бы это ни стоило, уговорить того отменить казнь. Но всё оборвал резкий свист меча. И всё. Один миг — и её чистая душа, безусловно, устремилась на Небеса.

Но эта преждевременно оборванная жизнь запустила процесс, повлиявший на всю дальнейшую историю человечества. Всего одна невинно загубленная душа заставила Фируза принять твёрдое решение: чего бы это ни стоило, положить конец правлению эмира, совершившего такую вопиющую несправедливость.

Голова девушки легла в чашу катапульты. По команде Яги-Сияна одновременно были перерублены обе верёвки, и головы полетели в расположение крестоносцев.

Эмир приказал своим людям занять все оборонительные позиции — в ожидании атаки, которая, по его мнению, непременно последует, как только крестоносцы узнают о страшной «посылке».

Головы тут же были доставлены к командирам. Готфрид Бульонский сразу узнал архидьякона и распорядился предать головы земле по всем христианским традициям.

Но вопреки ожиданиям эмира, никакой атаки не последовало. Крестоносцы продолжали ждать.

Над Антиохией неумолимо сыпались невидимые песчинки времени. Лишь одному Богу был известен исход этих событий.

За долгие месяцы осады между войском вне стен и тем, что оставалось внутри крепости, установилась почти невидимая связь. Этими нитями были шпионы, ничем внешне не выдававшие свою тайную деятельность. Через одного из них — армянского офицера, командующего мощной угловой башней — и состоялась связь с князем Боэмундом Тарентским.

Разговор был коротким. Князь спросил:
— Почему ты хочешь нам помочь?
— Хочу положить конец несправедливости, творящейся правителями Антиохии.
— Что ты хочешь взамен?
— Мне ничего не нужно. Достаточно остаться при своей жизни и должности. В городе, где царит справедливость.
— Да будет так, — ответил Боэмунд.
Его взгляд был пронзительным. В каждом движении, в каждом тоне Фируза он пытался уловить подвох. Ведь это неожиданное предложение могло быть либо чудом, ниспосланным свыше, либо самой изощрённой ловушкой.
Но выбор был очевиден. План Фируза — последний шанс на спасение. Всё, что предлагал комендант башни, выглядело так идеально, что в это едва верилось. И всё же — другого выхода не было.
Ситуация напоминала положение человека, загнанного медведем на край утёса. Под тобой — отвесная скала и море, внизу плещущееся между камней. Прыжок кажется самоубийством… но, возможно, только он даёт шанс спастись. Оставшись же с хищником — погибнешь наверняка.
Боэмунд решился. Громко выдохнув, он пожал Фирузу руку. Разум не успевал осмысливать слова, срывавшиеся с его уст:
— Помимо сохранения твоей должности и жалования, по завершении удачного взятия города я заплачу тебе столько, сколько ты бы не скопил за все годы службы у эмира.
Фируз склонил голову в признательном поклоне. В этот момент князь понял, насколько это решение было гениальным: одним сравнительно небольшим для армии платежом он мог спасти целую армию, весь поход — и вписать своё имя в вечность.

Так и оказалось.
Фируз был более чем благодарен за щедрое предложение. То, что он получил, он воспринял как знак уважения к себе. И считал это справедливым — ведь его риск был огромен. Тем более с учётом скорого прибытия куда более многочисленного объединённого мусульманского войска под предводительством эмира Кеборги.
Фирузу было страшнее, чем Боэмунду. В случае провала этой поистине безумной вылазки князь, скорее всего, останется жив. А его, Фируза — командира стражи, ставшего предателем — немедленно казнят. Без права на прощание.

Этот момент и представлял сейчас из себя самую первую опасность: передние и задние ряды, идущих в нашем плотном строю, закрывали неприкрытые кресты на одежде идущих по центру — от обзора с любой стороны, кроме верха.
Я приказал арбалетчикам приготовиться. Едва заметно, только для моего знающего взгляда, зашевелились под полами плащей слегка выпирающие контуры арбалетов — и очень вовремя: вглядывающийся в наши ряды лучник едва заметным, как ему казалось, движением потянул из колчана стрелу, тихо что-то сказав стоящему рядом, а тот по цепочке передал команду дальше.
Стрела первого заметившего нас лучника уже достаточно туго лежит на неумолимо натягивающейся в нашем направлении тетиве, когда я тихо отдаю команду стрелять. Резкое движение со всех сторон нашего строя — и точно следуя приказу, часть стрел летит в начавших целиться в нас лучников на стене, а часть — в мечников, стоящих рядом с дверным проёмом башни, ведущей к механизмам ворот. Практически синхронный, резкий щелчок десятков арбалетных струн — и часть караула падает со стены, а часть — около настежь распахнутой двери.
Арбалетчикам я командую перезарядку и держать в прицеле дверной проём. Боэмунд командует мечникам бежать в открытую дверь. И когда первым рядам, бегущим к ней, остаётся всего каких-то десять шагов, всё ставит под угрозу появившийся из глубины помещения стражник. Он хватает дверную ручку и, толкая на нас дверь, начинает её закрывать. Ещё секунда — и всё: наша вылазка теперь действительно имеет все основания называться самоубийственной, так как не попав в башню, мы не сможем открыть ворота для многочисленной армии, без поддержки которой наши храбрые десятки очень скоро полягут под натиском начавшего сюда сбегаться многочисленного войска защитников крепости.
Просвет дверного проёма превращается в узкую щель, уносящую в себе наши последние надежды на то, чтобы сегодня победить — или хотя бы выжить. Время замедляет свой ход, и я наглядно вижу моменты, проскакивающие перед глазами жизни.
Появляется щуплый белобрысый мальчишка Тристан. В силу того, что он много болеет в детстве и сильно уступает другим мальчишкам в физическом развитии, ему хуже всех удаётся фехтование на мечах, копьях и боевых топорах. Настолько слабо, что он соглашается сдаться и перевестись в обычные монахи — клирики, сложив с себя все воинские обязанности.
Согласившись на это, он сдается перед самым главным — исполнением своей самой великой мечты: стать великим воином, рыцарем Храма. Я вижу, с какими страданиями даётся ему это решение, и, скрепя душой, решаю пожертвовать своими и без того редкими моментами отдыха, предлагая вместе начать активно тренироваться в стрельбе.
На тот момент мы даже не были друзьями — мне попросту стало его жалко. А следуя зову собственного сердца, вы никогда ни о чём не пожалеете, так как с этого зова и начинается всё самое великое…
Нахлынувшие в одну секунду воспоминания детства оказались не, как я уже успел подумать, обязательным предшествием неминуемо наступающей скорой смерти, а демонстрацией Божьего Промысла, который Всевышний регулярно давал созерцать, плотно меня ведя через всю вечность. В доказательство последнего — громкий свист: мимо уха пролетает стрела, выпущенная из арбалета. Аккуратно протискиваясь точно в узкую щёлочку, образующую из себя остатки дверного проёма, она попадает в шлем уже практически успевшего закрыть дверь стражника. Не сумев пробить чересчур крепкий шлем, она сильно сминает лобную пластину, резко откидывая назад голову с шеей, а за ними — и всё туловище навзничь. Пытаясь в этом стремительном падении рефлекторно удержаться за ручку закрываемой им двери, уносимый силой так удачно выпущенного Тристаном болта, падающий стражник распахивает дверь ещё шире, чем та была открыта до этой попытки её захлопнуть.
За громко обрушившимся на пол помещения телом стражника выбегает ещё один. За долю секунды он всё понимает и стремглав бросается закрывать перед нами ту же дверь, которую только что пытался захлопнуть его предшественник. Но именно тот самый предшественник и служит ему преградой: в своём стремительном прыжке, не заметив того, лежащим на полу, стражник со всей силы о него спотыкается и кубарем выкатывается за пределы дверного проёма.
Вот так сейчас и показал Всевышний, как нам всем воздался мой давнишний добрый поступок… Естественно, перед нами лежит великая миссия, поэтому не было тут варианта, где что-то из необходимых для её осуществления задумок не сбылось или не сработало — ведь это всё неотъемлемые элементы Божьего Умысла.
То есть не было варианта, где я не пожалел малыша Тристана, и он не стал лучшим среди нас стрелком, и не вызвался идти с нами на эту безумную по своей авантюрности вылазку, и не попал так виртуозно, как только он мог, в лоб стражника…
Пока я додумывал эту мысль до конца, наши уже ворвались в помещение, которое оказалось просторнее, чем мы думали. Отлично! Нет необходимости кому-то из нас выдавать себя за друзей, чтобы, пробравшись внутрь обманом, исподтишка перебить весь караул. Возьмём честным боем. Главное — не придётся оставлять на улице ряды по сути смертников, прикрывающих открывающую ворота группу.
Мы всё успеваем. Поэтому, один за другим, организованно и очень стремительно, все наши бойцы проникают в оказавшееся довольно просторным помещение. Часть мечников остаётся прикрывать только что завоёванную входную дверь, все остальные бегут освобождать от вражеской стражи помещения с механизмом, открывающим ворота. Арбалетчики сразу бегут на стену, откуда меткими выстрелами сами же поснимали вражеских лучников, чтобы теперь — с их позиции, видя весь двор, ведущий к дверям, отгораживающим занятое нами помещение, — выводить из строя самых ретивых вражеских солдат из непременно пытающихся отбить обратно механизм открывания городских ворот.
Стражи в привратной башне оказалось не так уж и много — бой был быстрым и лёгким.

Мы начали что есть силы тянуть механизм, открывающий ворота, и по сильному скрипу стало понятно, что те открываются.
Наверху башни во весь голос заревел, призывая к атаке, командный рог Боэмунда. Над зубцом башни, на длинном древке, уже развевался флаг с его знаменем — насколько это было возможно, подсвеченный специально припасёнными для этих целей факелами.
Это делалось вовсе не ради глупой бравады и не для последующего раздела власти над городом, в случае если всё сложится, как задумывалось…

Всё намного проще: на дворе ещё стояла тёмная ночь, и поднятому по тревоге войску попросту нужен был видимый ориентир, в каком направлении двигаться.
Впервые в жизни мне довелось увидеть, как изнутри замка выглядит штурм осаждающей его многотысячной армии.
Царившая за стенами крепости, залившая все прилегающие окрестности неприступной твердыни кромешная тьма во всех своих уголках начала освещаться кажущимися совсем крохотными, одиночными огоньками факелов. Со всех сторон протяжно гудели, сигнализируя боевую готовность и призывая к атаке, роги.
Огоньки загорались с поразительной частотой, усиливающейся каждую секунду. Ещё недавно царившая во всей округе непроглядная тьма теперь больше напоминала безмятежный бархат звёздного неба с рассыпанными по нему мириадами ярко сверкающих искорок... Правда, в отличие от вечно непреклонных в своём холодном постоянстве небесных светил, огоньки факелов совсем не желали оставаться на месте.
После очередного, слившегося в унисон, угрожающе низкого звука, собранного с трубящих отовсюду боевых рогов, находившееся в состоянии штиля море факелов подобно огромной штормовой волне ринулось в нашу сторону, сливаясь в плотный поток, врывающийся в устья замка через казавшуюся сверху, в масштабах поля боя, непомерно узкую горловину ворот.
Даже понимая, что вся эта движущаяся сюда немеренная сила людской стихии — на нашей стороне, её созерцание всё равно внушало непроизвольный трепет. Посмотрев на лица солдат, освещённые отблесками огня факелов, я понял, что осаждающая замок волна произвела на них даже ещё большее впечатление.
Там, где мы собирались стоять насмерть, защищая механизм, опускающий ворота, от непременно попытавшейся закрыть вход в город армии противника, наперекор нашим ожиданиям наперерез несущимся в нашем направлении отрядам защитников замка успела влететь бесконечная кавалькада штурмующих его воинов Христовых — спешащих извне потоком настолько бурным, что выставившему перед собой копьё солдату даже не приходилось прикладывать усилие для движения вперёд. За него это делали сложившиеся в сотни и тысячи шеренг ряды спешащих поскорее попасть в замок, разбуженных посреди ночи, изнемогающих, прошедших все немыслимые муки чистилища, проведённого под ставшими ненавистными стенами холодной половины года, безжалостно убиваемые вызванными холодом и голодом болезнями.
Но над этой движущей силой было нечто ещё… намного большее. Я до сих пор не мог понять, что…
И тут я почувствовал присутствие самого Архангела Михаила. Он спустился к нам с небес, озарив нас своим белым пламенем. Оно было всесильным и всеразящим. Нет, пламя, дарованное нам Архангелом, не поражало врагов — это пламя напитало какой-то неведомой силой, незримо, но неуклонно оберегая каждого из нас.
И это не было уверенным убеждением «слепой веры». Рука Архангела объективно была заметна над каждым.
И текучее, подобно вязкому мёду, донельзя замедленное время как нельзя наглядно это иллюстрировало: вот вражеская стрела, пролетающая в опасной близости от моего глаза, пролетев за спину, вонзается в щит, поднятый отражающим удар копья мечником. Не хватит для этого движения всего доли мгновения — и стрела, теперь безобидно торчащая из окованного железом деревянного щита, безжалостно вонзилась бы в горло его хозяину.
Изловчившись отбить удар вражеского копья, продолжая по инерции движение держащей меч руки в сторону пытавшегося меня нанизать сельджука, правильно направленный клинок самым своим навершием аккуратно чиркает тому по горлу — минус враг.
Видя боковым зрением движение в свою сторону, начиная с меча, поворачиваюсь туда — и в подставленный навстречу вражеской булаве меч с пронзительным звоном бьётся стрела. И, буквально отскакивая от так некстати оказавшейся на её пути острой грани клинка, меняет своё направление и, будучи уже совершенно бесполезной, летит куда-то в сторону — под ноги сражающимся.
А не окажись совершенно случайно на её пути мой меч — торчать бы ей сейчас прямо под моей шеей, сразу над тем местом, где заканчивается доспех.
Только вряд ли Всевышний хочет, чтобы мы Его Великое Проведение называли «случайностью».
Выстрел был крайне метким, и прежде чем разум успевает это осознать, глаза уже выхватывают фигуру целящегося в меня лучника. Чтобы среди постоянно перемещающихся многочисленных рядов сражающихся сделать такой точный выстрел с такого приличного для этого столпотворения расстояния — надо быть поистине великим воином.
В подтверждение этому поспешно сформированному фундаментальному умозаключению, с холодной уверенностью, присущей только лучшим мастерам своего дела, вражеский воин уже натягивал тетиву, специально целясь сразу в несколько точек, открывающих бреши моей защиты. Это поистине высочайший уровень мастерства боевого лучника, потому что даже самым опытным глазом при таком прицеливании попросту невозможно предугадать, в какую именно из точек безжалостная рука мастера стрельбы отпустит свою донельзя натянутую тетиву.
Что закрывать — голову с шеей, плечи или живот с ногами?..
И вот, донельзя растянувшиеся и без того бывшие неправдоподобно долгими мгновения открывают взгляду страшную картину: искусно выпущенная через гущу сражения стрела, пролетая между головами, щитами и мечами сражающихся воинов, вонзается в висок своей жертвы.
Вот и всё. Конечная точка назначения.
Каким бы искусным мастером ты ни был — но будь на то Божья воля, не спасёт даже то обстоятельство, что врага ты заметил раньше, чем он тебя.
Внезапно пробитая мощным арбалетным болтом голова резко дёргается, уводя за собой всё тело в сторону инерции выстрела. Рука, державшая тетиву, естественно, тому не исключение — и выпущенная теперь уже мимо стрела бесполезно просвистывает где-то над головой.
Руками кого именно из наших арбалетчиков Проведение Всевышнего в который уже раз только что спасло мою жизнь — вычислять было некогда, так как взгляд зафиксировал собирающийся опуститься на затылок побратима вражеский топор.
Стоя спиной к устремившейся к нему смерти, он попросту не мог этого видеть, так как всё его поле зрения было занято искусно фехтующим против него мечником. Стремительно полыхнувший в росчерк убийственно кровожадной стали, разрубленная надвое, крепко сжимающая боевой топор рука, как и всё остальное — потерянное в этом бою — летит в кажущеся пугающе тёмной бездной пространство под ногами у сражающихся.
И таких примеров Божественного Провидения каждый из сражавшихся сегодня мог привести целое множество.

Всегда, во все эпохи, на войнах всё решал случай — вернее, названная этим словом Воля Самого Всевышнего.
Ведь именно Ему решать: оттеснит ли толчея отчаянной схватки тебя в сторону очередного, менее вымотанного мечника, превосходящего тебя в сноровке, силе или скорости, — либо же ты возьмёшь верх.

В очередном размене ударами клинков — будут ли твою спину прикрывать направленные в сторону общего врага мечи товарищей, либо же стоящие рядом союзники окажутся заняты теснящими со всех сторон противниками, или же вообще падут под их стрелами и ударами, а ты окажешься лицом к лицу с несколькими, нацеленными на тебя одного, булавами, мечами или копьями.
Стоящих за спиной товарищей тоже в один прекрасный миг там может не оказаться, и ты даже не увидишь, как окажешься проткнут или разрублен.
Стрелы же — это вообще особый разговор, в масштабной схватке обязанный называться не иначе как: «На кого Бог пошлёт».

Вот в стоящего по моё правое плечо товарища попадает вражеская стрела: голова, на краткий миг запрокинувшись назад, увлекается вниз за проседающим вперёд под ноги противникам телом.
Несколько мгновений — и чьё-то умело применённое сбоку копьё пронзает стоящего прикрывавшего мою левую сторону воина, и я оказываюсь один против поспешно устремившихся в мою сторону трёх мечников: одного тюрка, вооружённого булавой, и как-то по-змеиному прижимающегося к земле копейщика.

Сердце сжалось, уйдя в пятки. В голову, сильным толчком крови, бьёт внезапная мысль, что вот он — и настал мой смертный час.
Ну что ж… на то Воля Всевышнего.

Осталось продать свою жизнь подороже — ради возложенного на нас светлого дела. Ощущая себя светлой частичкой Бога, я понимаю, что прежде, чем сейчас к Нему вернусь, просто обязан оставить за собой как можно больше Света — во имя которого мы и сражаемся.
Вопреки ожиданиям врагов я не прячусь, а бросаюсь на них с мечом наперевес.
Стоявший ближе всего ко мне мечник непроизвольно отшагивает назад, споткнувшись об только что перешагнутый им труп, и, теряя равновесие, валится назад, увлекая за собой ближайшего от себя соратника.
Стоявший в третьем ряду от меня солдат не ожидал так внезапно оказаться лицом к лицу со мной — стоя уже в первом ряду их спонтанно сформировавшегося отряда.
Этого секундного замешательства было достаточно для того, чтобы выброшенный стремительным рефлексом меч сельджука был опережён рассекающим его горло моим.
Рука со щитом летит в сторону — падающей из-за спины оседающего на землю солдата булавы.
Меткий выпад меча попадает аккурат под шлем успевшего восстановить утраченное на секунду равновесие солдата — его смерть выглядит мгновенной.
Громогласное столкновение булавы с моим щитом стремительно увлекает его, а вслед за ним и меня вниз.
Щит втыкается в землю, и в ту же секунду между плотно сжатых его досок с треском пролезает кончик вражеского копья.
Меткий удар прижимавшегося к земле копейщика был нацелен под мою нагрудную броню — куда он точно попал бы, не прегради ему внезапно путь забитый в землю, сильным ударом вражеской же булавы, щит…
Грубое тяжёлое орудие, соскочившее с помешавшего раздробить мои кости щита, силой своей тяжести продолжает путь, гулко втыкаясь в землю.
Во второй руке врага — щит, поэтому усилия одной руки мало, чтобы стремительно оторвать так крепко плюхнувшуюся булаву от земли.
Крепко натужившись, враг всё-таки возвращает булаву в атакующее положение над головой.
Туда же он успевает устремить закрывающий верхний замах моего меча щит.
На это я и рассчитывал.
Отвлечённый тяжёлым усилием, необходимым для подъёма собственной булавы, он упускает из виду мой обрушивающийся в сторону подставленного им щита меч.
Как и планировалось, клинок, изменяя направление своего падения, огибает щит, стремительно перерубает колено противника и, описав восьмёрку, возвращается строго на его шею.
Отрубленная стремительным ударом голова невольно притягивает к себе взгляд уже успевшего вытащить своё оружие из моего щита копейщика.
Ещё секунда — и на его шлем сзади опускается тяжёлый топор кого-то из наших.
Это война.
Оставшегося за моей спиной, упавшего первым солдата уже протыкает копьё подоспевшего сзади подкрепления.
Ворота прорваны — и превышающие своим количеством силы Войска Христова победоносно заполняют широкие пространства осаждаемой долгими месяцами крепости.
Мы победили. И это уже безапелляционно.
Повсюду слышен лязг клинков, перемежающийся с боевыми кличами, визгом тетивы, воем боевых рогов, короткими возникающими то тут, то там вскрикиваниями поражённых всюду разящим оружием — и протяжные стоны раненых, скрип досок щитов, командные выкрики сотников с десятниками.
Возможно, что-то было ещё, но этих звуков уже было точно не разобрать в громе необузданной стихии битвы, заполнившей эту, определённую Богом, ночь великой битвы — ночь, в итоге свершившую всю дальнейшую судьбу целого человечества…

Звуки боя начали стихать при первых признаках рассвета.
Окрасившее светлеющее на глазах небо в яркие цвета восходящего солнца, оно будто бы затушило последние очаги догорающего противостояния, начавшегося практически целый год назад.

Взгляду открывалась картина, которая могла бы наглядно проиллюстрировать самые тяжёлые для взгляда реалии Судного дня.
Многие оконные проёмы были закопчены, а из некоторых даже вырывались кроваво-красные языки пламени.

Улицы были сплошь и рядом усеяны трупами защитников и нападавших, вперемежку с мирными жителями.
Некоторые из них обороняли город, других же попросту перепутали с врагами — в ночном полумраке, временами перемежающемся с кромешной тьмой.
Тела свисали из оконных проёмов и со стен, лежали в канавах и на мостовых.
Некоторые — поверх лошадей, на других же лежали лошади.
Там же — перевёрнутые телеги: где-то поодиночке, а местами — скоплениями из нескольких штук и с боевыми скакунами.
Этот исконно конный транспорт нашёл своё последнее пристанище в совсем ином применении: вместо традиционных целей из них были наспех сколочены уличные баррикады.
Так как Антиохия была большой сухопутной и морской транспортной развязкой, тех самых телег тут оказалось более чем с избытком.
Некоторые были обгоревшими, а какие-то ещё горели. Всё это страшное нагромождение было утыкано стрелами и копьями.
Из некоторых тел торчали мечи или древки топоров.
Над всей этой картиной, повсеместно ставшей полем боя, созерцание которого способно ужаснуть даже самых невпечатлительных, как-то особенно зловеще начинало кружить неизвестно откуда взявшееся вороньё.
И если Судный день должен выглядеть как-нибудь иначе, то тогда открывшаяся взгляду картина перекликается с самим Чистилищем — или даже Преисподней…

Тяжёлая цена победы, которая просто физически не могла случиться, — она была дарована нам Всевышним.
В народе же осуществление такого маловероятного события назовут не иначе как чудом.
Интересно, что виноватый в их проигрыше комендант крепости с небольшой частью ранее защищавшего её гарнизона сумел спрятаться за неприступными для нас стенами охранной башни, которая являла собой ничто иное, как крепость внутри крепости.
Осознать свою вину комендант сумеет лишь тогда, когда предстанет перед Самим Творцом.
Лишь тогда перед каждым человеком Господь открывает все поворотные моменты его жизни, являющиеся следствием действий самого человека…
Нету ничего показательнее и в то же время понятнее этой причинно-следственной связи.
Абсолютно каждый совершённый нами поступок будет иметь последствие: как нет зла, за которое удастся не ответить, так же и невозможно сотворить добро, которое впоследствии не воздалось бы.

Иногда эта цепочка событий тянется через целые жизни — именно в этих случаях порой невозможно понять, за что же человеку досталась такая радость либо, наоборот, такая скорбь.

В случае с комендантом расплата за его жестокость и нежелание считаться с человеческими жизнями была слишком очевидной, чтобы её не заметить.
Первыми каплями, начавшими отягощать чашу весов справедливости, стала попытка заставить сменить веру ранее захваченного в плен благородного рыцаря Райнальда Порше.

Эта смена веры должна была стать показательной, поэтому рыцаря вывели на высокую стену, откуда того могли созерцать крестоносцы. В ответ на это предложение Райнальд крикнул, что не боится умирать, и обнадёжил братьев, сообщив, что в ведущихся за крепость боях уже убиты многие эмиры и защитников осталось намного меньше, чем можно предположить. В планы Яги-Сияна это совсем не входило — он почему-то был уверен, что источавший всем своим видом жизнелюбие рыцарь, которому точно есть что терять у себя дома, непременно должен будет согласиться сменить веру — силу которой, как выяснилось, эмир очень недооценивал.

Прилюдный отказ от христианства должен был подорвать настрой его единоверцев, а вместо этого рыцарь согласился за свою веру немедля принять смерть, тут же став в глазах собратьев святым великомучеником, что, напротив, их ещё больше укрепило в вере и в желании идти до конца.

Взбешённый противоположным результатом своих ожиданий, Яги-Сиян приказал привести всех пленных паломников: их связали вместе в круг, обложили дровами и подожгли.
Все приближённые к обезумевшему от своей злобы эмиру в той или иной степени понимали и чувствовали, что теперь это добром не закончится.
Разница между всеми религиями состоит только в пророках и форме толкования — объединяет же их неизменная суть: добро — это добро, а зло — это зло, и нет поступка, который к тебе не вернётся.

Позже, по приказу того же эмира, турки регулярно подвешивали за кандалы содержавшегося у них в плену патриарха Иоанна Оксита — привязанными к давно растеревшим кожу в кровь верёвками его подвешивали на городских стенах, специально для лучшего обзора крестоносцами.
Но последней каплей, утащившей далеко вниз чашу весов судьбы Яги-Сияна, было решение казнить захваченную во время вылазки спутницу франкского архидьякона. Турки напали на них в роще, находившейся возле ворот. Те безмятежно играли в кости, когда выскочившие из зарослей лазутчики обезглавили мужчину, забрав с собой его голову и опешившую спутницу.

На следующее утро эмир распорядился зарядить головы несчастных в катапульты, чтобы выстрелить ими в крестоносцев.
За неё вступился командир одной из охранных башен — Фируз, который был христианином в силу своего армянского происхождения. Понимая, что женщина — не более чем случайная спутница убитого под стенами крепости священнослужителя, Фируз взмолился не убивать её, ссылаясь на справедливость закона Божьего, следуя которому каждый должен быть покаран только по его собственным заслугам, а невинно загубленная молодая жизнь не принесёт эмиру ничего, кроме несчастья. Но тот был непреклонен в своей жестокости.

А чуждому к насилию над пленными Фирузу уж очень эта девушка запала в душу — скорее даже её полные надежды и желания жить глаза. Она очень напоминала командиру башни его дочь, что и рассеяло остатки его веры в правителя Антиохии. Поэтому, недолго думая, командир с трудом дождался темноты и под её покровом покинул расположение замка, чтобы проникнуть в лагерь к крестоносцам и добиться аудиенции у их командования. Что ему и удалось.
Подойдя к караульным, чтобы тех расположить, он показал свой нательный крест — что тут же сработало, и его повели к командованию.

По иронии, давно намеченной Самим Всевышним, судьба привела Фируза именно к князю Боэмунду Тарентскому. Из всех возможных лидеров крестового похода, этот предприимчивый, склонный к любого рода авантюрам, отчаянный человек оказался самым подходящим для вступления в тайный заговор. Тщательно расспросив и выслушав командира башни, князь, к сохранению должности и выдаче крупной награды, пообещал ему всегда быть признательным за столь своевременно протянутую руку помощи — а это значит, Фируз будет иметь покровительство нового могущественного союзника.

И двигало Фирузом только чувство справедливости — а точнее желание прекратить жестокие расправы над ни в чём не повинными людьми.

Сам же виновник этих расправ — эмир крепости, как и подобает всем жестоким людям, оказался на редкость труслив. Оно и понятно: каждый заслуживающий ада человек, вне зависимости от своих верований, будет неосознанно где-то чувствовать, что ничего хорошего за пределами этой жизни его ждать не может.
Случай с жестоким эмиром не был исключением — когда стража Антиохии затрубила общую тревогу, крестоносцами была взята только одна башня, которых в крепости было великое множество. Но Яги-Сиян, в сопровождении нескольких десятков всадников, составляющих его личную охрану, что было в их силах — на полном боевом скаку унесся почему-то в противоположном от битвы направлении.

По завершении взятия Антиохии местные крестьяне подарили крестоносцам голову того самого Яги-Сияна.
Как он умер — так и осталось загадкой. Никого из его личной охраны, если такие даже и остались в живых, естественно теперь и днём с огнём не сыскать. А свидетели его смерти, если имеются, — на всякий случай не признаются. Да и не так, наверное, это важно — каким образом была отделена голова местного диктатора, так жестоко дразнившего крестоносцев. Главное, что теперь она лежала у них в качестве подношения от живших в Антиохийских окрестностях крестьян.

Нет, он исправно следил за службой вверенных солдат, непрестанно охранявших периметр неприступной твердыни Антиохийской крепости. Сгубила эмира как раз вовсе не слабость и не халатность, а напротив — жестокий фанатизм, требовавший от него насолить врагу любой ценой, даже не считаясь с мнением соратников, а главное — нарушивший основную заповедь всех религий, являющуюся, скорее, незыблемым законом мироздания:
не причинять зла ни в чём не повинным людям.
Он причинил — и в скором времени был наказан.

Только из-за невинно убиенных эмиром Фируз был вынужден обратиться к врагу, практически за помощью — освободить их от тирании местного правления.
И так совпали звёзды, что суждено было Фирузу попасть именно в лагерь норманнов под предводительством Раймонда Тулузского. Этот поистине удивительный человек, в свою очередь, был ведом жаждой мести — хотя правильнее будет сказать — непоборимым чувством справедливости, движущей силой которому была потеря его глаза во время раннего паломничества на Святые Земли.
Граф Раймонд тогда поклялся во что бы то ни стало восстановить справедливость и, покарав всех вредящих невинным христианам сарацинов, во что бы то ни стало — воцарить власть Церкви Христовой в землях, приютивших наши Великие Святыни…

Так было угодно Богу — и это произошло.
По Его воле сарацины начали пресекать паломников — а дальше уже послушные шестерёнки запущенного Всевышним механизма запланированно крутились во исполнение Его воли.

Самое интересное — не зверствуй тогда эмир и не пойди из-за этих зверств командир сторожевой башни к крестоносцам, и не встреть в их лагере именно горящего Священной справедливостью, готового на всё Боэмунда — то на следующий день подошедшее к стенам Антиохии численно превосходящее христиан войско объединённых эмиров разбило бы крестоносцев в пух и прах, а вышедший гарнизон осаждаемой крепости добил бы их с тыла…

Но у Бога на них были совсем другие планы а ничем иным как Высшим провидением это не назовешь: Воины Христовы, целых девять месяцев безуспешно штурмовали неприступную крепость, и не иначе как чудом сумели в нее проникнуть именно в тот день, когда под стены ранее неприступной для них твердыни, подоспело собиравшееся долгие месяцы, войско мусульман.