Взгляд сквозь Вечность

Никея. Мы стоим, закованные в сталь рядами, ощетинившись копьями в сторону противника. Нас с сельджуками разделяет всего одно поле, преодолеть которое - вопрос совсем несущественного времени. Поэтому можно легко разглядеть, насколько нас не воспринимают всерьёз стоящие напротив сельджуки. По их расслабленным позам и отвязным жестам понятно, почему они так себя ведут.
На их землю пришли иноверцы, заявившие свои права на древние святыни и посмевшие оспорить их религию с законным наследием. Перед глазами врагов, понятное дело, сейчас мог стоять только один пример - предшествовавшего нам практически невооружённого войска, состоявшего из вчерашних землепашцев, ремесленников и просто бродяг... Эти, не ведавшие своей беспомощности смельчаки, попросту пали под натиском их хорошо обученного, экипированного и соблюдающего строй войска.
Сумевшие убежать очевидцы рассказывают, что даже сельджукская пехота нисколько не сбавляла скорости, врезаясь в неорганизованные ряды нашего народного войска. Что уж говорить о кавалерии... Сказать, что она прошла сквозь ряды невооружённых, незащищённых и, главное, не обученных крестьян - это преуменьшить всю победоносность их шествия. А народное войско, собранное Петром Пустынником, состояло преимущественно из таких вот бедолаг.
Встречный ветер доносил со стороны противника обрывки фраз, для понимания смысла которых совсем не требовалось знания их языка - интонации говорили красноречивее самых ясно слышимых слов.
Они над нами попросту насмехались, уже предвкушая столь же быструю и небывало лёгкую победу, как и над нашими предшественниками.
Но, к великому для них сожалению, с народным войском нас объединяло только направление, с которого мы сюда пришли - на этом вся схожесть заканчивалась. Начиная от оружия и брони, которые у бедолаг полностью отсутствовали, если не считать оружием палки, а бронёй - наскоро сколоченные деревянные щиты. Мы же были экипированы и вооружены по последнему слову техники и располагали целыми отрядами хорошо обученных арбалетчиков и кавалерией.
А для сравнения: с боевыми конями в многотысячном войске Пустынника было всё очень просто - коней было всего несколько, на одном из которых и сумел убежать воодушевивший всех на этот поход известный на наших землях проповедник Пётр Пустынник.
За нами же стоял целый многотысячный кавалерийский корпус.
По боевой выправке и умению держать строй всё тоже было ясно как Божий день: мы были в составе рыцарских орденов и регулярных войск, каждый солдат которых с детства только и делал, что упражнялся в умении воевать всеми видами оружия и держать строй. Чего точно не скажешь о разбитой толпе землепашцев, которые и своё импровизированное оружие в качестве такового держали в руках впервые.
А главный момент - это Святая Вера. Подтверждением которой может служить хотя бы то, сколько сотен добровольцев мне удалось собрать в первые ряды нашего пехотного строя. Все пошли незамедлительно после первых же моих слов о том, что, на правах человека, удостоившегося чести собирать передовой ударный отряд, во главе которого сам и пойду, мы понесём знамёна Нашего Воинства Христова - что будет началом великой миссии, которая прольёт на землю Свет и приблизит Царствие Небесное.
По нашим же сведениям, у собранного из народа войска крестьян основной мотивацией была попросту возможность поживиться лёгкой, с их точки зрения, добычей.
Когда я вышел перед нашими стройными, хорошо организованными рядами, повернувшись спиной к сельджукскому войску, со спины начал доноситься отчётливо различимый свист и насмешливое улюлюканье. От понимания нюансов этой ситуации почему-то сделалось так смешно, что, не успев сдержаться от хохота, я заливисто рассмеялся прямо на глазах у тысяч застывших в удивлении воинов.
Поэтому, вместо того чтобы начать с заготовленной заранее пламенной речи, пришлось во всеуслышание начать объяснять причину своего искреннего веселья:
- Меня смешит то, что я понимаю настрой противника! Они легко разбили превосходящее нас по численности войско наших предшественников и думают, что перед ними сейчас собрались такие же горе-воины - только в намного меньшем количестве.
Мне стало смешно, когда я представил их лица в первые же мгновения после столкновения, как их весёлое, глумливое улюлюканье сменится на перепуганное «Ай, шайтан!»
Это словосочетание мне удалось произнести, смешно скопировав их акцент и мимику с максимально выпученными, как от изумления, глазами.
И, судя по дружно раздавшемуся со всех направлений хохоту, шутка зашла. А главное - вместе с ней солдатам начал передаваться и боевой настрой.
Ещё раз одобрительно окинув наши ряды взглядом, продолжаю свою пламенную речь, громогласно восклицая:
- Кто хочет попасть в Царствие Небесное прямо сейчас!? Рай можно построить только адским трудом, а те, кому посчастливится сейчас умереть за Господа - попадут туда уже сегодня!

Я сам очень хочу туда попасть поскорее, чтобы увидеть там своего любимого человека! Да и это тоже ждёт нас в Царствии Небесном - где, первым делом после Бога, мы встретим всех своих близких!
Среди рядов раздался всеобщий одобряющий ропот, стало видно, как лица людей покидали последние оковы страха.

Я продолжил:
- Но знаю, что, как и мы все, не имею права туда торопиться раньше времени! Так как на мне лежит великая миссия - сделать всё необходимое для того, чтобы Царствие Небесное пришло и сюда, на эту грешную землю!
Это неизбежно произойдёт благодаря проделанному нами всеми великому пути, который начинается с сегодняшней победы!
Все наши ряды в один голос разразились поистине устрашающим рёвом - наподобие львиного, но в разы превосходящего его своей громкостью и многоголосием. Этот гул в один миг заглушил доносящиеся с той стороны поля ерничания противника - заглушил, попросту прервав. Кажется, до сельджуков начало доходить, что что-то тут не так, как в прошлый раз.
Увидев поднявшиеся со стороны командного холмика знамёна, сигнализирующие приказ к атаке, я, резко выхватив меч из ножен, вознёс его остриё к небесам и, дождавшись пару мгновений, когда стихнет боевой гул нашего войска, в воцарившейся тишине прокричал те самые, данные мне откуда-то Свыше, слова:

- Во славу Господа! Во имя Света!
Всего на миг стихший гул перерос в поистине теперь устрашающий боевой клич.
Развернувшись лицом к противнику, я сделал первый шаг. А за ним - ещё один. И ещё.
Это и были те победоносные шаги, каждый из которых отдавался эхом тысячи закованных в броню ног за моей спиной... Несокрушимее силы нельзя было и представить. Казалось, дрожит сама земля. А были бы рядом моря - они бы, наверняка, вышли из берегов, попросту разверзшись перед идущей с нашей стороны силой.

Это ведь очевидно!
С нами Бог - Он в сердце каждого из нас, что обрекает нас на победу.

По мере приближения к строю противника интересно было наблюдать, как меняются их лица и осанки - по мере увеличения количества деталей, которые им удавалось разглядеть в нашей экипировке и выправке. Чем ближе мы подходили, тем очевиднее сменялся их настрой: с потешного предвкушения очередной лёгкой победы - на близкий к панике страх.
В нашу сторону полетели первые тучи стрел, практически не нанёсшие никакого урона плотно прикрытым щитами рядам.
После не унесших никакой жатвы первых залпов, что особенно поражало воображение - в сравнении с нашими абсолютно незащищёнными предшественниками, среди которых количество падающих после каждого залпа практически всегда равнялось числу выпущенных стрел, - стало видно, как сельджукское войско начинает откровенно паниковать.
Стоящие чуть поодаль от державших копья наготове первых рядов пехоты лучники - все как один - начали поспешно осматривать наконечники своих стрел. Стрелы вроде бы были целыми, и наконечники все на месте. Но почему же тогда ряды христианского войска не падают целыми рядами, как в предыдущей битве?
В тот раз, при разгроме войска, собранного Петром Пустынником, эти бедолаги - вчерашние крестьяне и мелкие ремесленники - сначала падали гроздьями друг другу под ноги, а затем уцелевшие от стрел бежали в обратном от сельджуков направлении, спотыкаясь о тела погибших собратьев и врезаясь в ещё не осознавшие неминуемость гибели задние ряды.

Так эту образовавшуюся паническим бегством давку и настигла пехота с кавалерией. Убить несчастных в той ситуации было, пожалуй, проще, чем проткнуть набитый соломой учебный манекен. Только ленивый сельджукский воин не хвастался, сколько христианских дикарей он уничтожил. И это была чистейшая правда - мечи и копья легко находили бреши в обороне тех, кто пытался встретить врага лицом. А у основного большинства вся оборона и была одной сплошной брешью.

Представшие же перед ними сегодня крестоносцы шли с пугающей, несокрушимой уверенностью, уже настолько близко, что стрелы полетели прямой наводкой, но абсолютно беспомощно вонзались в ловко подставленные щиты или с лязгом отскакивали от стальных доспехов.

Упали буквально считанные единицы. И в отличие от предшественников, спотыкавшихся об упавших, отступавших, рядом идущих и попросту об любой бугорок, - об этих упавших даже никто не зацепился. Ни на секунду не сбив шаг, идущие сзади ряды их ловко обходили, моментально смыкаясь стеной без намёка на какой-либо зазор. Или, отработанными до автоматизма движениями, сноровисто переступали - не сбивая ни шага, ни, тем более, ритма.

Христиане подошли уже на расстояние детальной видимости, и вот тут стало совсем страшно. Их глаза горели каким-то странным пламенем. Во взглядах не было ни обычной для боя злости, ни страха - только спокойная уверенность. Как у человека, идущего рубить дрова и точно знающего, что он будет рубить древесину, а не наоборот.

Копья и мечи скользили в сильно вспотевших, трясущихся, как в лютый мороз, ладонях сельджуков. Страх сковывал настолько, что многие в первых рядах даже не успевали сообразить, как оказывались проткнуты, сбиты с ног или рассечены.
Над головами устрашающе организованных воинов свистели какие-то невиданные стрелы, прошивавшие всё живое на своём пути. С неприсущей стрелам силой они пробивали шлемы, доспехи и даже подставленные щиты. Если стрела попадала в шею лошади, с пробитым животом падал и всадник. Так работали арбалеты, о которых никто в этих краях даже и не слыхивал.
Стоявшие в первых рядах сельджукского войска заслужили эту честь, грозно проявив себя в предыдущей битве. И, уверовав в свою всесокрушающую силу, они уже предвкушали, сколь обильную жатву соберут на этот раз, потом соревнуясь в восхвалении - кто убил больше «христианских дикарей».
Ещё считанные минуты назад они были в этом искренне уверены, даже не вспомнив, что в большинстве битв первые ряды считаются преимущественно местами для смертников. Но сегодня таковыми стали все - без исключения - и далеко не только первые ряды...
Сбежать удалось несущественной части грозного сельджукского войска - удалось просто потому, что наступавших на них христиан задержали те, кто заплатил сейчас высокую цену за слишком легко доставшуюся врагу победу над оказавшимся практически беззащитным народным войском.
Никея была взята с очень богатыми запасами лошадей, зерна, еды и даже золота. Никому и в голову не пришло перевезти стратегически важные запасы подальше от линии фронта на случай отступления. А местный султан после первой встречи с христианским войском настолько в нём разочаровался, что пренебрёг наступающим противником и отправил часть своей армии вглубь страны - воевать с другими мусульманскими народами.
Так этим сокрушительным разгромом противника и закончилась наша первая битва - и началась целая эра эпохальных завоеваний.
Далее - большое количество намного менее масштабных стычек, в каждой из которых нас при этом легко могли всех убить. Но нас вёл сам Всевышний, и не было тут варианта не свершить эту Великую Миссию.
Стрелы в основном пролетали мимо, а вражеские мечи и копья преимущественно ловко отражались вовремя подставленным своим или дружеским клинком в плотном строю. Даже в тот раз, когда перед Антиохией на нас напало войско, как минимум в десять раз превышающее нас по численности, вера тем более и не думала покидать наши ряды.
Выстроившись в форму плотной подковы, сельджукское войско прижало нас к подножью достаточно высокой горы, склон которой был образован крутой на подъём песчаной насыпью. И то, что по сравнению с противником нас было совсем немного, вопреки очевидному исходу, напротив - оказалось во благо.
Первыми поспешили подняться лучники с арбалетчиками, чтобы, закрепившись на самой вершине этой крутой песчаной горки, прикрывать нас своим беспрерывным потоком всё пробивающих стрел.
Самое тяжёлое - это было запихать наверх снаряжённых боевых коней. Их копыта постоянно вязли в песке, заставляя терять равновесие. Каждого коня приходилось тащить за уздечку, одновременно, что есть мочи, толкая сзади, - иначе бы они попросту падали, скатившись кубарем вниз.
Изо всех сил я толкаю этот кажущийся совершенно несдвигаемым конский круп обеими руками, меч поспешно заправлен в ножны, так как сразу под нами теснят наступающие ряды сельджуков. Между моей спиной и пытающейся накрыть волной вражеского строя - всего один ряд наших доблестных воинов, так как мы идём последними. Вражеский же строй состоит из десятка рядов.
Из-за того, что наш крутой на подъём холмик с обеих сторон окружён практически отвесными склонами, врагу ничего не остаётся, кроме как группироваться в десяток рядов. Что, как оказалось, сильно нам на руку - ведь они физически не могут обойти с другой стороны, ещё и при том, что мы отбиваем их атаки сверху, а им приходится целиться в нас снизу.
Толкаемая мной кверху лошадь наконец-то сдвинулась, сделав уверенный шаг. И ещё один. И ещё. И как нельзя кстати - в этот миг со стороны теснивших нас снизу противников через прикрывавший отступление ряд какой-то ловкач умудрился попасть длинным копьём мне прямо в спину. Раздался сильный металлический скрежет. Кожу обожгло, и потекла тоненькая, тёплая струйка крови. Через добротную кованую броню удар прошёл вскользь по телу, только глубоко оцарапав кожу.
Вывернувшись, я хватаюсь обеими руками за древко, и резким рывком вражеское копьё оказывается в моих руках. В ту же секунду над головой пролетает ловко брошенный осадный якорь-кошка. Бегло замечаю, как такой же, заброшенный снизу якорь-кошка, цепляется за хорошо знакомого мне мечника, увлекая того вниз - в самую гущу врагов. Долей мгновения в памяти проносятся отрывки забытого утреннего сна, в котором тот самый мечник в трюме галеры острым кинжалом одному за другим перерезает закованным в кандалы рабам горло...

Вмиг грустным осознанием становится понятна неизбежность расплаты, настигшая моего славного боевого товарища, улетевшего в самое средоточие вражеских клинков, среди которых, возможно, и найдутся - часто уместные для боя в давке - те самые кинжалы...
Но расстояние, время и обстоятельства не позволяют даже продолжить размышления на эту тему, а не то чтобы попытаться отрядить какую-то помощь.

Нацеленный в вытолканную мной наверх лошадь массивный абордажный крюк цепляется за седло, и где-то с десяток рук тут же начинает сильно тянуть канат на себя. Время застывает, замедляясь в разы.

Передо мной, стоящий чуть по диагонали, огромных размеров сельджукский воин раскручивает такой же абордажный якорь над головой, целясь в коня, находящегося рядом с моим.

В полуметре от лица натягивается верёвка первого крюка, вонзившегося в седло моей лошади. Я слышу её кажущееся замедленным ржание, а руки сами, не думая, кинув выхваченное у врагов копьё в сторону воина, раскручивающего крюк, уже выхватывают меч и перерубают натянутую у лица верёвку, увлекавшую вниз мою лошадь.
Судя по поспешно приблизившемуся со спины ржанию, лошадь всё-таки успели сбить с копыт, и она падает.

Прежде чем я успеваю это понять, тело уже само улетает в прыжке в сторону от падающей тяжести.

Краем глаза успеваю заметить, как брошенное копьё вонзается в грудь бросившего крюк амбала. Как его проткнутое тело заваливается вниз - не даёт досмотреть загородивший эту картину круп катящейся кубарем вниз лошади.
Вскочив на ноги, бросаюсь вслед за улетевшей в гущу врагов лошадью, которая, обрушив с размаху свою тушу на врагов, тем самым посеяла среди них настоящую панику.

Во все стороны брыкаясь сталью подкованных копыт, она вмиг образует вокруг себя многометровую проплешину.
Подлетая к ней с мечом наперевес, клинок отрубает вражескую руку, нацелившую кинжал в сторону незащищённой шеи моей кобылицы. Следующий удар разрубает надвое шлем копейщика, целящегося в неё. Ещё один удар клинка, на излёте, полосует по шее врага, нацелившего свой меч уже в мою сторону.
Хватаю уздечку, со всей силы тяну её вверх - и это помогает лошади вскочить на копыта. С какой-то неведомой силой она, как ошпаренная, устремляется вверх с такой неимоверной прытью, что я только успеваю схватить стремя, выдёргивающее меня из наступающей толпы врагов и увлекающее за собой на спасительный верх штурмуемой нами крутизны горки.
Рука сама стремительно клинком отбивает норовящий воткнуться в живот меч и следующим движением уводит в сторону летящее аккурат в шею острие метко брошенного врагом копья.

Стремя любимой лошади таким чудесным образом вырвало меня из самой гущи накатившего со всех сторон врага, что я даже не успел сразу понять, что оказался в числе последних наших солдат, наконец-то преодолевших этот казавшийся неодолимым склон.
Ещё несколько шагов - и мы наверху. Лошадь за моей спиной уже вскарабкалась.

Отбивая несколько ударов вражеских клинков, я только замечаю, как сильно они нас боятся - специально замирают, чтобы хоть чуть-чуть сдержаться в своих движениях, лишь бы не приближаться к этой исходящей от нас, разящей насмерть, неведомой им силе.
Вижу нацелившиеся в свою сторону сразу несколько копий - громким раскатом слышится собственный голос:
- Арбалеты! Бить по копьям!
В тот же миг над головой свистит рой арбалетных болтов, выкашивающий целившихся в меня копейщиков, а с ними - ещё десятка полтора воинов, стоящих в первых рядах.
Пригибаемся. Бьёт ещё один залп, собирающий уже более обильную жатву. И ещё один. И ещё...
Я вижу Бога - на сей раз в этом очередном нашем чудесном спасении и победе, пришедшей там, где её быть попросту не могло.
Вопреки расхожему стереотипу, Творец не спустится лично с облака, поразив врага ветвящимися разрядами свирепых молний...
Бог к нам спустился, присутствуя в каждом из нас.

А это: руки, сами отбивающие клинки с копьями, и решения, принимаемые раньше, чем мы даже успеем подумать, - это проявления силы и устойчивости.

Или хотя бы, неведомым образом, кобыла, утянувшая наверх меня, вцепившегося в стремя её седла.
Это наша отчаянная решимость и вражеское опасение с замешательством.
Это, в конце концов, так вовремя подвернувшийся, перед самой стычкой с врагом, этот ставший спасительным крутой песчаный холмик...
Перепрыгивая и спотыкаясь о тела своих собратьев, плотно усеявшие подножие ставшей нашей неприступной крепостью песчаной насыпи, враг бежал, показав нам спину.
Что было единственным разумным в этой ситуации решением - чем скорее они унесут ноги, тем больше среди них окажется выживших.

Так сегодня я окончательно узрел Бога - абсолютно в каждом проявлении Его воли, из которой и состоят все события с людьми и обстоятельствами.
А когда ложился спать, то, будучи несколько ошеломлён ещё одним, сразу не замеченным из явленных нам сегодня чудес... погрузился в крепкие раздумья.
Регулярно просачивающиеся из разных источников сведения о том, что по старым христианским канонам переселение душ не отрицалось, а, напротив, ими объясняли всю суть такой разности судеб - с абсолютно неравными стартами и непредсказуемостью их развитий...
Ещё одним наглядным подтверждением тому были неожиданно происходившие с людьми взлёты и падения, которые своей - только на первый взгляд - спонтанной природой наглядно демонстрировали, что счастье, как и несчастье, не может быть случайным или необъяснимым...
Но почему же тогда, на сегодняшнем примере, Всевышний чудеснейшим образом позволил вырвать утянутого вражеским осадным якорем мечника?
Я краем глаза увидел, как он своей тяжестью - закованного в сталь и без того грузного тела - разогнавшись в падении со склона, кубарем влетел под ноги врагам и, повалив на себя как минимум два их передних ряда, образовал тем самым весьма громоздкую кучу-малу.
И тут, казалось бы, всё было логично: в прозорливом утреннем сне мне показали, как он в прошлой жизни - при скудном свете, едва освещавшем трюм какой-то галеры - одному за другим перерезает горло несчастным рабам, и поэтому совершенно не случайным казалось то, что именно он, один из всего отряда, на первый взгляд уже безвылазно оказался в самой гуще рядов противника. Те непременно должны были тут же изрешетить его теми самыми кинжалами, так часто применимыми для ближнего боя, проходящего в условиях сильной давки...
Или взять в плен, где непременно, опять же, исполнили бы с ним нечто подобное содеянному им самим в прошлом...
Но вместо этого нашего мечника спасает ни что иное, как Божественное проведение: повинуясь снизошедшему Свыше голосу разума - именуемому в народе интуицией, - буквально за считанные мгновения до того, как из ниоткуда взявшийся цепкий якорь потащил его вниз, руки сами успели, плотным узлом, обвязаться вокруг пояса крепкой верёвкой, противоположный конец которой был привязан к седлу его боевого скакуна.
Почему - он не понимал, а, как это бывает в подобные мгновения, Высшие Силы сами руководили его разумом.
Поэтому стоило мечнику только скатиться под ноги вражеской пехоты - трос натянулся, и проворный боевой скакун, восприняв это как сигнал к галопу, что есть силы рванул наверх, увлекая за собой так и не успевшего словить ни единого вражеского клинка хозяина...
Действительно, это спасение было очередным чудесным проявлением Высшего проведения.
Но к чему тогда утренний сон, где этот самый мечник совершает тяжкий грех, не смываемый ничем, кроме получения равносильной степени сотворённого тобой зла?..
Так в этих раздумьях я и провалился в неожиданно свалившийся на меня сон, в недрах которого, прозрением, данным Всевышним, мне было явлено детальное развитие ранее виденного фрагмента событий.
Это была очень далёкая эпоха, в которой наш мечник был тоже воином - и, как это ни странно, искусным мастером меча, что, в принципе, объясняло присущие ему с детства таланты в обращении именно с этим видом оружия...
Идёт морской бой. При неудачной попытке взять на абордаж, вражеский корабль таранит их борт и получает приличную трещину в собственном.
По истечении относительно непродолжительного времени, ушедшего на полную победу над всеми вражескими клинками, уже прилично набравшее воды судно противника было совсем недалеко от того, чтобы безвозвратно погрузиться в самую пучину бездонной морской бездны...
Скрепя душой, приходится заглушить в себе искренний порыв броситься спасать зовущих на помощь рабов, скованных одной цепью, тянущейся вдоль всех вёсел...
И было бы несколько необъективным описывать это действие как смертельно опасное - погрузиться сейчас в темноту практически полностью затопленного трюма означало верную гибель.
Но тут самый молодой из членов команды мечника, просто не понимая всей гибельности данной задумки, бросившись с целого борта их корабля, быстро вплавь преодолевает отделявшее от тонущих расстояние - и скрывается в темноте ставшего местом массового погребения заживо трюма...
Времени на раздумья не оставалось.

И наш мечник, быстро скинув на палубу тяжёлый меч и броню, специально приспособленные к быстрому сбросу в случае падения в воду, прыгает вслед за юнцом.

За короткий промежуток времени, потребовавшийся на то, чтобы подплыть к совсем недалёкому от того, чтобы скрыться под водой, чёрному провалу трюма, становится видно, насколько ещё глубже корабль успел погрузиться в воду.
Каждое мгновение сейчас будет на счету...

По старой флотской привычке зажмурить один глаз перед заходом в тёмное помещение, что даёт быструю адаптацию к темноте, наш Мечник практически уже ныряет в темноту провала утопающего трюма, где перед его взором предстаёт следующая картина: двое крайне разбойничьего вида, бывших скованными цепью гребцов, топят успевшего освободить их от этой цепи юнца... Другие что-то им громко в ответ кричат, но в силу того, что двое напавших на своего спасителя гребцов зачем-то были скованы индивидуальной цепью, всем громко взывающим к голосу разума оставалось делать это только в устной форме, так как продолжавшие их по-прежнему сковывать кандалы не позволяли даже подняться с отведённых им мест гребцов.
Когда Мечник оказался в трюме, двое непонятно чем мотивированных убийц уже закончили топить своего спасителя, который, потеряв сознание, обильным всплеском пузырей выпустил весь державшийся в лёгких воздух и безвольно обмякшее тело так и осталось бултыхаться лицом вниз...
Судя по решимости, стремительно направившихся к выходу убийц, те и не собирались высвобождать от цепей своих собратьев по несчастью - стремительно направились к единому выходу из грозившего превратиться в братскую могилу трюма.
Узрев в дверном проёме только что возникшую там фигуру, непроизвольно перегородившего их путь Мечника, не мешкая и не сговариваясь, словно дикие звери, они бросились лишать его жизни. Первый, размахиваясь уже снятыми с рук кандалами, запустил тяжёлую цепь ему в голову - та, больно ударив по скуле, соскочила в сторону, к счастью не попав ни в глаз, ни в челюсть. Что, по расчёту врагов, должно было вывести Мечника из строя. Тот, на секунду замешкавшись, сделал шаг назад и, споткнувшись о какое-то не видимое из-под воды препятствие, начал плавно заваливаться на спину, чем и успел воспользоваться сбивший его с ног невольник. Крепкими, привыкшими к веслу и убийствам пальцами, вцепившись в горло оказавшемуся на их пути человеку, он начал также бесцеремонно его топить.
Скользнувшая к поясному кинжалу рука Мечника нащупывает ухватистую рукоять, приложив недюжее усилие - всего на одно мгновение он выныривает из успевшей покрыть лицо воды трюма, чтобы увидеть, куда бить кинжалом, и в ту же секунду полосует по горлу безжалостно топившего его убийцы.
На них налетает выскочивший из-за спины первого разбойника его товарищ и, сильно навалившись, вновь заставляет Мечника погрузиться с головой в воду. Следующий, требующий уже двойного усилия рывок, необходимый для того, чтобы, что есть силы, подтолкнув кверху навалившуюся на него тяжесть, приподнять над водой лицо - всего на одно мгновение... А больше и не надо. Одним молниеносным движением, черканувший по горлу второго убийцы кинжал моментально устраняет угрозу, ещё секунду назад обрекавшую всех находившихся в трюме пойти на корм для рыб.
Вынырнув из-под двух навалившихся на него тел, Мечник, в продолжающем на глазах заполняться водой трюме, подгребает к так и продолжающему лежать лицом вниз юнцу и, переворачивая того на спину, устремляется к выходу.
Секундное замешательство, взгляд уже успевший оценить всю сложность конструкции, сдерживающей всех рабов цепи, переходит к беглому изучению их лиц: несчастные, до смерти перепуганные, дико желающие жить, чей взгляд не выражал ничего, кроме мольбы о помощи...
И надо же было неопытному юнцу начать освобождение тонущих не с них, отдав предпочтение прикованным отдельной цепью двум самым крепким и даже по внешним признакам не имеющим практически ничего общего с людьми - закоренелым убийцам, в чьих взглядах не читалось вообще ничего, кроме ненависти ко всему живому и неистового желания убивать.
Быстро подскочив к крепившейся на стене цепи, Мечник высвободил её из крепления и, громко скомандовав нескольким десяткам освобождённых рабов следовать за ним, схватив тонущего мальчишку за шиворот, устремился к выходу, где их уже снаружи ждали начавшие заглядывать в трюм, чуть припозднившиеся подплыть члены собственной команды.
Они сейчас были как нельзя кстати... Быстро передав в их руки по-прежнему бездыханное тело самого молодого члена экипажа, Мечник принялся помогать пытавшимся выбраться невольникам - и, как выяснилось, не напрасно... Они по-прежнему были скованы между собой тяжёлой цепью, времени освобождать их по отдельности просто не оставалось, а некоторые из гребцов были уже в бессознательном состоянии, так как, будучи прикованными и не имея возможности подняться со своих скамеек, уже начали захлёбываться.
Но и отстёгнутая от стены цепь сейчас оказалась непомерной ношей, которая обещала утянуть за собой на дно всех без исключения скованных ею людей.
Благо, первый гребец показался на выходе, с борта подплывшего поближе корабля уже кидали веревку, которую Мечник плотно прификсировал к основанию общей цепи. Краткая команда - и свой корабль, быстро заработавшими веслами, начинает стремительно разрывать расстояние с начавшим скрываться под водой вражеским.
Главное было успеть до водоворота, который мог утащить за собой и всех оказавшихся рядом в воде, и даже свой корабль, габариты которого были заметно меньше, чем у тонущего. К счастью, успели - всех вытащили и откачали. Когда откачивали Юнца, Мечник не смог удержаться от навсегда запомнившейся тому шутки: едва откашлявший заполнившую лёгкие воду мальчишка, ещё не успев осознать, где они находятся и что произошло, сфокусировал на нём взгляд, и тот загробным голосом, нарочито нараспев произнёс:
- Молодец! Мы все из-за тебя утонули! И как прикажешь нам быть дальше!?
Не успевший полностью прийти в сознание, мальчишка так и обомлел от услышанного, выпученными от изумления глазами глядя куда-то в одну точку перед собой, пока его оцепенение не прервал разнесшийся со всех сторон дружеский хохот, после которого отсмеявшийся на такую забавную реакцию, вызванную собственной шуткой, Мечник уже нормальным голосом, смешливо продолжил:
- Будешь знать в следующий раз, как меня не слушать!
В завершении этого давшего окончательные ответы на все раздумья о справедливости Всевышнего прозорливого сна, мне открылось последнее обстоятельство: всем спасённым командой Мечника рабам предложили на добровольных началах примкнуть к экипажу, став частью свободной команды корабля. Отказавшихся же высадили в ближайшем цивилизованном порту, откуда они беспрепятственно смогли добраться домой. Это, красноречивее любых доводов, давало понять, что ничего плохого с нашим Мечником произойти не может. До тех пор, пока тот не выполнит свою миссию, Господь не допустит к нему никакой беды. А когда наступит время - просто заберёт его к себе... Так впоследствии и произошло.
Дни тянулись мучительно долго, слившись в одно унылое путешествие, состоящее из кажущейся бесконечной череды ежедневных переходов, длиною в день каждый. Мы шли по выжженной земле - точнее, выжженными и разорёнными самими турками были все местные деревни, для того чтобы нам не досталось пропитания. И это только толкало вперёд, заставляя ускориться, чтобы успеть достичь стен Антиохии прежде, чем окончательно закончатся все наши - и без того уже начавшие редеть - припасы.
От уныния спасала вера в Бога, хотя верой это сложно назвать. Мы можем верить лишь в то, чего не видели и, соответственно, не можем в этом удостовериться - как, например, в то, что земля плоская и держится на огромных слонах и черепахе. Относительно же Бога правильнее сказать, что я Его вижу, чувствую, дышу Им и живу. Убедиться в этом окончательно дала встреча с моим Ангелом. Не было ни дня, ни часа - и, наверное, ни минуты - чтобы я ни думал о ней и не вспоминал, как же она прекрасна и как мне близка. Увидев её, теперь точно знаю, как выглядит Рай: там будет она и море. Ведь именно на фоне моря я впервые встретился со своей вечностью, стоящей за её взглядом, который я видел тогда впервые, и в то же время этот взгляд до самой последней частички собственного естества был самым знакомым и родным во вселенной.

Как можно было унывать, когда я знаю, что мы ещё всенепременно встретимся - с чего наш Рай и начнётся? Она была моим спасением и в то же время тяжким крестом, так как обратной стороной окрыляющих мыслей о ней была безумная тоска, вызванная самым сильным желанием на свете - поскорее увидеться с ней. Это желание порой становилось настолько несносно жгучим, что единственным выходом казалось только броситься в самую гущу боя, где, исполняя свою великую Божью миссию, удастся хоть временно забыться, отвлекшись на игру судьбы, каждый миг которой может принести тебя прямиком к самому Творцу - или, чем Бог не шутит, может таки уже к Нему попасть и первым делом наконец-то увидеть своего ангела, ту самую мою Ненаглядную, единственную любимую во все времена.

Не было ни ночи, чтобы она мне не снилась - и почему-то в разных эпохах: от седой древности до каких-то немыслимых для воображения времён, где люди летали по ночному небу к самым звёздам, а земля была, вместо казавшейся нормальной для жизни плоской формы, почему-то круглой и вращающейся в бесконечной бездне ночного неба. Это немыслимо, но так выглядит рай, потому что она там была со мной - такая весёлая, милая и счастливая. Всё, что мне оставалось - это молиться Господу, чтобы поскорее дал мне попасть туда, где под Его покровом я буду непременно счастлив с ней.

Моя Ненаглядная! Как же мне плохо без тебя - и какое счастье, что ты есть и непременно всегда будешь! Мой Ангел

С мыслями о ней я и проснулся, что было неудивительно, так как снилась мне, конечно же, только она. Весь бок ещё сильно ныл от тяжёлого боевого молота, угодившего в мою нагрудную броню и, только чудом не выбив из этого тела жизнь. Просто очень больно отбил рёбра - наверное, даже парочку сломал. После битвы в песках мы встретили подкрепление - точнее, увидели отряд наших, со всех сторон окружённый турецким войском. И, что есть мощи, врезавшись в пыл схватки, мы, не сбавляя хода, попросту раскатали оказавшихся между нами и нашими воинами турок. Это произошло так стремительно, что некоторые из наших первых рядов даже успели скрестить клинки с крестоносцами, стоявшими по ту сторону от турок - никто от этого, к счастью, не пострадал.
Именно ставшему обычным для каждого дня жгучему желанию поскорее попасть к ней я обязан отбитыми рёбрами. Если бы не кинулся тогда самым первым в самое пекло битвы, то и рёбра были бы целее. С другой стороны - чей бы пример такой самоотверженной веры тогда вдохновил бы всех наших бойцов? А без такой веры и не досталась бы нам так быстро и такой лёгкой ценой эта очередная победа. Да и была в этой сопутствующей боли одна светлая сторона: она хоть на время отвлекала от переживаний изнывающего сердца, что тоже являлось великим благом...