Взгляд сквозь Вечность

В голове запоздало закружилась тревожная мысль о том, какую ответственность я должен понести за свои действия. Уловив мой полный тревоги взгляд, настоятель поспешил развеять опасения, объяснив, что церковь категорически против еврейских погромов. Ведь, как он сказал, им ещё предстоит познать Христа, которого когда-то предали. А мне Господь оказал Великую Честь - воспрепятствовать вопиющему беззаконию, которое некоторые рыцари творили даже под страхом отлучения от церкви. В общем, за это уж точно не накажут, и можно было выдохнуть с облегчением.

С запоздалым волнением я задал настоятелю последний мучивший меня вопрос - не грех ли было убить столько людей? На что он, добро улыбнувшись, ответил, что конечно нет. Грехом было бы этому не воспрепятствовать, имея такую возможность. Ведь люди, пошедшие вопреки воле церкви, являются отступниками. Эти же слова в сегодняшнем сне говорил и сам Архангел Михаил - и это окончательно укрепило мою веру. Больше не осталось сомнений: я шёл к Свету.

Молился я в тот раз уже как-то совсем по-другому, видя Бога в Его сиюсекундных проявлениях, где от каждого вздоха, взгляда и доли мгновения может зависеть целый ряд жизней и судеб. Передо мной открылась некая суть бытия, поняв которую, уже никогда не станешь прежним. Ещё раз прокручивая в сознании все эти моменты и спокойно их осмысливая, я ощущал на себе Ведущую Длань Всевышнего, столь же беспрецедентно явную, как луч лунного света, пробившийся через бойницу оконного проёма и падавший строго на центр комнаты. Жар моего полыхающего впечатлениями сердца не позволял даже допустить мысли о сне.

Этот стремительный поток переплетавшихся с яркими чувствами мыслей, казалось, должен был бы сбить ясность ума, но всё обстояло с точностью до наоборот.

Наконец, полностью отойдя от будоражащего сознание запала битвы и последующих переживаний от стремительной погони за жизнью, ежесекундно терявшего кровь главы семейства, разум вмиг очистился и успокоился. Не виданным доселе Божественным откровением мне начали открываться дивные видения.

Вернее будет сказать - это был диалог с Богом. Он показывал и объяснял мне не голосом и не словами, а давая осознание всего увиденного. Я попросту понимал суть вещей с такой обстоятельностью, какая может быть доступна одному лишь Всевышнему. Так Он доводил до меня ниспосланные истины.

Вдруг стало понятно, что кроме спасения беззащитных перед погромщиками семей, сегодняшняя битва также уберегла от очень тяжёлых последствий и самих несостоявшихся убийц с насильниками. Не прояви к ним сегодня Господь Свою Великую милость, остановив череду их жутких злодеяний, каждый из них ещё долго расплачивался бы за причинённое зло. Причём расплата их ждала далеко за пределами ушедших сегодня жизней.

Нет, это не было адом в классическом, привитом нам религиозными постулатами понимании. По окончании этой жизни следовало перерождение - снова детство, юность, молодость. И тут Бог показывал мне, сколь туго приходилось им. Вот один из тех, кто собирался сжечь дом с людьми, несколько жизней подряд умирал в огне - то в хлеву, то в лесном пожаре, потом сгорая отрезанным пламенем на верхнем этаже замка. В последнем случае причиной пожара был вовсе не чьё-то злое умысел и не война: порыв ветра подбросил плохо закреплённую на стене ткань стяга на факел, с горящего знамени огонь перескочил на висевший у стены гобелен, который дал разгореться опорной балке - и вот уже замок полыхал снизу доверху.

Все обитатели, застигнутые пожаром, спасались от огня по винтовой лестнице к смотровой площадке, заканчивающейся отвесной стеной у основания, где плескался глубокий противоосадный ров. Люди едва ли сумели бы вырыть его таким глубоким, чтобы вода смягчила падение с такой высоты, но протекавшая здесь ещё до основания крепости речка позволила стать спасительной своими прохладными водами, бережно принявшими всех, кто спрыгнул... кроме всего двух человек. Ими были те самые члены злосчастного отряда, теперь проживающие свои следующие жизни.

Солдат, любивший сжигать дома с жителями, в очередной жизни расплачивался за это, уже на самом выходе к спасительной площадке. Увлечённый какой-то неведомой силой, он свернул не в ту дверь. С трудом сориентировавшись в задымлённом помещении, он потратил время на то, чтобы пробраться к плотно занавешенному окну. Сорвав заграждавшую свет портьеру, он в ужасе замер перед зарешеченным окном. Стоило сорвать занавеску, как тут же потянувший от двери пылающий сквозняк вмиг заполнил комнату невыносимо жарким адским пламенем.

Эти оставшиеся мгновения жизни действительно напоминали ад в классическом его понимании. Если бы только знать, за что, - а видя его предыдущие жизни, где он уже не раз сгорал в кострах и пожарах, - понимал бы, что за искуплением последует нормальная жизнь. Тогда, возможно, это было бы уже не так страшно...

Но каждый раз, умирая в жуткой тоске и панике, не понимая, за что и как вообще такое могло с ним происходить, солдат, некогда любивший поджигать дома с людьми, испытывал весь тот ужас, отчаяние и смертную тоску. Именно на такие муки он тогда обре́кал всех, кто оставался в поджигаемых им домах, даже не представляя последствий своих злодеяний.

Второй же член того злополучного отряда, наравне со всеми, сумел выбраться на крышу и, благополучно спрыгнув в ставшую спасительной для всех прохладу омывающей замковые стены речки, ничего себе не повредил.

Ещё, пролетая последние метры перед столкновением с водной гладью, он успел набрать полные лёгкие воздуха, что позволило ему ещё достаточно долго наблюдать - погрузившись на самое дно водоёма - как ныряющие вслед за ним спасшиеся от пожара счастливчики благополучно выплывают на так манящую игривыми солнечными лучиками поверхность - к воздуху, жизни и свету...

А больше всего сейчас панически хотелось именно жить. Но заклинившая застёжка бесповоротно утянувшей вниз нагрудной брони давала понять, что, вопреки всем безудержным желаниям, отчаянным мольбам и жутким страхам... эта жизнь уже закончилась.

Придающий сил ужас заставил сотворить невозможное. Впившиеся в остроту неумолимого железа пальцы сначала кровоточили, потом захрустели - и вовсе отсеклись.

Повинуясь дикому страху гибели, человек из последних сил способен сотворить поистине невозможное для человеческого тела - если расценивать эти возможности в рамках повседневного существования.

Непроизвольно, полным страха и отчаяния, молящим о помощи криком он выпустил из груди остатки державшего его последние секунды воздуха - и задергался в корчах мучительных судорог, вызванных разрывающим лёгкие напором заливающей всё воды.

Со смертельным ужасом, не понимая, за что и как же это могло произойти именно с ним... Былой грешник, с невыразимыми муками, уходил из этой жизни - так же страшно и нелепо, как когда-то стерший до кости пальцы ни в чём не повинный мальчик, которого он, налётчиком, просто бросил в колодец. Тем самым он убил его - но не сразу. А сначала дал испытать ребёнку всё то же, что сам только что пережил: смертный ужас, замешанный на тоске, с безумным отчаянием и нестерпимым желанием жить.

Это была такая мощная гамма чувств, что мальчик даже не ощущал боли от того, что его стертые до кости пальцы в агонии продолжали впиваться в грубые камни стенок колодца - в единственной надежде: только бы выжить.

Так же, как и он сейчас почти не чувствовал боли от пальцев, отрезанных острым краем брони.

Интересно, что самой страшной смертью считается как раз та, что вызвана противоположными друг другу стихиями - огнём и водой.

Но вопрос весьма дискутабельный. Ведь насильственная смерть детей, женщин, бессильных что-либо изменить взрослых и завершающих подобным образом стариков - вряд ли была менее ужасной.

А именно такая, неоднократно, неминуемой расплатой и поджидала всех, убивавших и насиловавших членов того отряда.

На их залитый кровью путь выпало много загубленных жизней целых семей, так как шли они по жилым домам, в которых те мирно себе обитали. Поэтому целую вереницу дальнейших жизней погромщикам суждено было терять: от нападения разбойников, нашествия иноплеменников, просто попадая в руки каким-то отпетым негодяям - от раза к разу непременно убивавшим их в составе целых семей. До тех пор, пока каждый из них не перенесёт на себе все причинённые его злой волей страдания - и пока его жизненные пути не оборвутся столько раз, сколько потребуется для искупления всех оборванных им невинных жизней.

Это было первым моим настолько чутким озарением, данным Всевышним. Его великой милостью стало посвятить меня в эту основу основ, из которой, по сути, состоит фундамент нашей жизни. С этим первым откровением бывший обыденным кругозор невообразимо расширился, показывая моему изумлённому взору сияющие, совсем новые и ранее непознанные грани мироустройства.

До теперешнего момента я думал, что поступил по принципу меньшего зла - и, лишив жизней душегубов, нам удалось спасти множество незагубленных ими, ни в чём не повинных людей. Это существенно помогало смягчить свирепо терзавшие меня муки совести относительно всех убитых. Теперь же, благодаря этому озарению, я понял, насколько великую Милость Всевышний оказал и самим разбойникам, прервав череду их злодеяний одним коротким боем. Он тут же избавил их от череды искупительных перерождений, непременно заканчивавшихся их лютыми смертями.

Каждой из их несостоявшихся жертв суждено было умереть по одному разу - и страшно было даже приблизительно посчитать, сколько раз пришлось бы это сделать тем, кто вовремя не остановился. Какой же благостью было теперь осознавать, что остановленным мною солдатам я не навредил, а напротив - принёс намного больше спасения, чем убережённым от их несвершившихся злодеяний жертвам.

Господь, без преувеличений, удостоил меня спасти их от ада. Вторым же Его великим дарованием было увидеть то, что ад может находиться и на Земле.

На следующий день я выдвинулся в замок нашего рыцарского ордена в сопровождении почётного караула из десяти всадников. Уже представлял, как братья по оружию будут подшучивать надо мной, мол, это я сам упросил их поехать в качестве свидетелей своей битвы - иначе без их подтверждения никто бы мне никогда не поверил. Заезжать ли в дом спасённой семьи - даже не было дилеммы, так как через него лежала единственная дорога, связывающая замки наших орденов.

К приятному удивлению, все мои трофейные кони были на месте и стояли привязанными в хлеву. Когда мы выезжали с опасно раненым хозяином дома, счёт времени шёл на минуты, и не было ни малейшей возможности помочь им предать земле тела поверженных врагов. К тому же пытавшийся покинуть поле боя последний всадник, в чью лошадь я попал, остался жив. При падении с разогнанной до предела лошади он просто на всей этой огромной скорости зарылся головой в землю. От сильного удара погнулся даже стальной шлем, но всадник оставался жив.
Брать его с собой без сознания, ещё и в сопровождении тяжелораненого, было не вариантом. Благо, в соседнем доме жила семья их родственников, и крепкий мужчина - хозяин дома - с уже довольно взрослым сыном лет шестнадцати справились и с погребением тел погромщиков, и с удержанием пленника.

Всех лошадей я велел спрятать в хлеву, а на дверях обоих домов нарисовал служивший эмблемой нашего ордена крест, расширявшийся от центра во все стороны. Жителям я велел сказать, что они под протекторатом нашего ордена, и ни в коем случае не говорить, что они не христиане. Это была благая ложь, направленная на спасение.

Решать, кого брать под защиту, в нашем ордене были уполномочены только настоятель с командующими. Но я был уверен, что они бы не отказали этим людям в таком добром деле.

Сопровождавший меня десяток всадников оказался как нельзя кстати: каждый взял под узду по одной лошади, что было куда проще, чем если бы я пытался увести целый табун один. Связанный пленник находился в доме по соседству. Хозяин с сыном поочерёдно несли над ним вахту, направив на него острое трофейное копьё.

Я отдал распоряжение: давать ему воду и кормить, но ни в коем случае не разговаривать. А если он попытается освободиться - заколоть, предварительно предупредив, что он не оставляет им иного выбора. Дать ему убежать было смерти подобно для обеих семей: пробравшись к своим, он бы рассказал, где сгинули их солдаты и что в этих домах живут евреи.

Сопровождавшие меня всадники ждали на своих скакунах посреди двора. Каждый из них держал под узду по одной лошади. Отец с сыном помогли мне водрузить на седло связанного разбойника - иначе я его называть не могу.

И тут, на крыльце дома, появился ещё бледный и чуть шатающийся старший сын раненого хозяина. При виде меня, направлявшегося к своему коню, он торопливо начал бежать, размахивая руками, с криками:

- Стойте! Меня подождите! -
Подбежав к нашему отряду, он громко закричал:
- Возьмите меня в свой орден!

Стоявший поблизости дядя боязливо одёрнул мальца, чтобы тот замолчал, чему я тут же воспрепятствовал.
- Пусть продолжает, - сказал я и спросил у него:
- Почему ты думаешь, что должен стать одним из нас?

Тот без тени сомнения ответил:
- Мне об этом сказал Бог! Он явился ко мне во сне - с большими белыми крыльями и пылающим мечом. Сказал, что я должен быть рыцарем и служить Господу.

Без единой тени сомнения я понял: так тому и быть. Ведь в моём сне мальчишка был единственным, кому было суждено выжить, не останови тогда Бог моими руками тех разбойников. Да и храбрости ему не отнять - броситься с кулаками на вооружённого убийцу сможет далеко не каждый. А когда ты ещё и малец - это многократно приумножает подобную редкость.

- Отлично! - сказал я. - Тогда и настоятель точно не откажет в защите дому, старший сын из которого станет служить нашему ордену.

Практически без раздумий велев мальчишке садиться в седло одной из свободных лошадей, я просто ошарашил его. Что, впрочем, было вполне понятно - он сам не ожидал такого стремительного согласия, которому суждено было переменить всю его жизнь.

Добро улыбнувшись, я вывел его из ступора, громко сказав:
- Давай, не робей! Как не подобает воину. Теперь ты - один из нас. Раз Сам Архангел Михаил указал тебе на твою судьбу.

Увидев лёгкое замешательство мальчишки, никогда явно о таком не слышавшего, я с радостью отметил: вопреки непониманию он быстро выполнил моё указание и, ловко взобравшись в седло, даже не стал задавать дальнейших вопросов. Это - хорошие задатки для воина.

Выдвинувшись в путь, я окинул взглядом провожавшие нас семьи. Обитатели обоих домов были все в сборе, кроме раненого, которого наши братья пообещали закинуть на санитарной телеге, как только тот немного окрепнет. Лица спасённых людей были счастливыми и излучали искреннюю благодарность.

На душе чувствовалась неподдельная радость. Поблагодарив Бога за чудо, которое Он позволил мне совершить, я внезапно ощутил Его длань на всей своей судьбе - судьбе, которая необъяснимым образом казалась намного длиннее отпущенной жизни.

И высочайшим блаженством было внезапно осознать смысл всего своего существования - это нести Божий Свет. К чему тянуло всей душой, а данным Светом душа, по сути, и являлась.