Взгляд сквозь Вечность

Я сразу родился добрым и светлым мальчиком. Любящая мама растила меня, постоянно рассказывая о Боге. Как только я немного подрос, одним прекрасным весенним утром, ещё до наступления зари, она отвела меня к стенам монастыря. Это место, окутанное загадочным покровом тайны и пышущее могущественной силой, одновременно пугало и притягивало.

Древняя рыцарская цитадель возвышалась над всеми деревьями и постройками равнины так высоко, что, казалось, могла соперничать с горами, над которыми встаёт солнце. По крайней мере, так мне тогда казалось.

Я очень любил это место, потому что оттуда регулярно выезжали рыцари, закованные в сталь, на своих могучих боевых конях. Когда они скакали мимо, их доспехи отражали яркое солнце каким-то неземным светом. Гул, исходивший из-под копыт их тяжёлых коней, заставлял дрожать саму землю. Это ощущалось под ногами ещё издали. Поднимаемая ими пыль казалась не чем иным, как дымом от пожара, опустившегося на дорогу с самого пламени меча Великого Архангела Михаила.

Он был моим покровителем. Я понял это сразу, как только услышал о нём из маминых рассказов. Знал точно и нерушимо, так же, как то, что днём на небе светит солнце, а ночью его сменяет луна.

Навсегда запомню мамины глаза со слезами, застывшими в них. В тот день она не позволяла себе плакать, чтобы, как ей казалось, не показать слабину и не утяжелить моё и без того нелёгкое, для ещё маленького мальчика, положение.

Да, мне было очень тяжело. Слова застыли комом в горле. Я крепко прижался к мамочке и больше всего на свете хотел, чтобы она никогда меня не отпускала. Хотел, чтобы мы просто пошли домой и я мог быть рядом, не отходя от неё ни на шаг.

Но что-то совсем не детское давало мне понять, что это лишь мимолётный порыв, а вовсе не вся моя жизнь. И каким бы убедительным ни казалось детскому сознанию значение мамы в этой жизни, я всё равно понимал, что это расставание было неотъемлемой частью пути.

Меня словно окрылило озарение свыше. Я чувствовал простирающуюся Божью Длань. Мамины сдерживаемые слёзы, моя казавшаяся смертельно сильной тоска, эти мрачные, устрашающие стены монастыря, строгий монах в глухом капюшоне, бросавшем на лицо загадочную тень - всё это должно было происходить. Несмотря на всю сумрачность и печаль, сейчас вершилась Святая Воля Всевышнего, за которой стояло великое начало.

Понимание этого проливалось на меня ярким светом откуда-то свыше. Казалось, что всё только начинается. Так оно на самом деле и было.

Я сказал маме, чтобы она не плакала, потому что это - Божья воля, и что я отправляюсь навстречу Свету, который принесу в этот мир. Так и не поняв, откуда взялись эти слова, слетевшие с моих уст, я обнял маму крепко-крепко, прижал её к себе, поцеловал в щёку и, резко развернувшись, в несколько шагов преодолел расстояние до монаха. Взяв его за руку, сказал:

- Веди меня к Свету!
Он, словно зачарованный, повернулся и повёл меня к воротам.
Мама, изумлённая моим странным поведением, забыла про слёзы и смотрела мне вслед своими светлыми, счастливыми глазами. Кажется, она тоже поняла, что меня ведёт Сам Господь.

В тот самый вожделенный и в то же время пугающий меня храм я вошёл с первыми лучами солнца. Знаменательно было то, что этот день оказался особенно пасмурным: всё небо было затянуто тяжёлыми, стального цвета тучами. Но вдруг они буквально разверзлись, и на какой-то один краткий миг нас окатило ярким солнечным светом. Это было так неожиданно, что все стоявшие во дворе крепости вынуждены были прикрыть глаза ладонями. Произошло это как будто нарочно - аккурат в момент моего появления. Залитый солнечным светом двор, по сути, стал первой картинкой моей новой жизни, в тот миг настолько яркой, что запомнилась навсегда.

С первого же дня я начал тренироваться. Мы неустанно учились драться на мечах, владеть луком и копьём. Позже всему этому нас обучали уже не только на земле, но и верхом на лошади. Мы учились биться один на один и в строю, строем отбивать атаки многократно превосходящего нас по численности противника и противостоять множеству соперников в одиночку. Мы прятались от учебных стрел, больно бьющих тупыми наконечниками, за стеной щитов и выпускали свои стрелы в цель на полном скаку прямо из седла.

Кроме тренировок, мы постигали науки, учили письменность и латынь с греческим - языки молитв и Священного Писания. Мы изучали историю, Божье Слово и множество прочих премудростей, которые, по словам наших наставников, были совершенно необходимы в бою для каждого настоящего Воина Христова. Стать таковым, безусловно, было великой честью и благом для каждого из нас.

Мы тренировались и учились изо дня в день. Кроме ценнейших часов заслуженного отдыха, много времени посвящали службам и молитвам. Я любил Бога, действительно видя Его в каждом дуновении ветерка, каждой звёздочке на небе и каждом лучике солнца. Именно поэтому церковным службам, проходившим в полумраке расписных соборов, я предпочитал видеть Бога на полном скаку по чистому полю, когда солнечный ветер дует мне в лицо, развевая гриву верного боевого скакуна.

Так мы и повзрослели, запомнив детство, перешедшее в плавно наступившую юность, бесконечной чередой труда и постижения всё больших и больших высот в, казалось бы, уже донельзя отточенных боевых умениях. Но мы не роптали и не сетовали, толком не помня, а некоторые и вовсе не зная другой жизни. Мы считали такое времяпрепровождение абсолютно нормальным для каждого человека. И по-другому быть не могло, ведь мы служили Самому Господу.

И вот наконец-то на горизонте наших жизней, состоявших практически из одних лишь учений и мытарств, обрисовалась вполне осязаемая цель: нам предстояло идти на Святую Землю за Гробом Господним. Когда наш настоятель объявил это во всеуслышанье, всей душой предчувствуя что-то великое, я поспешил к себе в келию.

Добежав до неё, на ходу снимаю ремень с двумя ножнами и вешаю мечи на изголовье кровати. Затем, встав на колени перед алтарём, состоящим всего из двух икон - Богородицы и Архангела Михаила, - начинаю неистово молиться.

Меня переполняло чувство, что Господь должен просветить меня в чём-то чрезмерно важном, после чего этот мир уже не будет прежним. Это было ощущение порога чего-то поистине великого. Я просил у Бога лишь одного - позволить мне всегда отличать свет от тьмы и, соответственно, всегда вести меня. С этими мыслями я и уснул.

Это погожее утро ознаменовалось для нас вестью, навсегда изменившей наш мир и, как впоследствии выяснилось, весь мир в целом. На внеплановом общем построении настоятель ошеломил всех, сообщив о том, что турки-сельджуки захватили часть Византийской империи. Ту самую, значимую для нас часть, на которой располагается главная святыня земли - Гроб Господень, сердце мирового христианства. Кроме того, что они перестали пускать паломников к Гробу Господнему, сельджуки абсолютно безнаказанно творили полнейшие бесчинства. Христианских паломников попросту грабили, убивали и продавали в рабство.

Я слушал эти слова и не мог понять, что со мной происходит. Мною овладело полное смятение. Впервые в жизни я вдруг захотел убивать. Правда, не со зла, а ради справедливости. Да, это был гнев, который казался каким-то праведным.

Как можно было убивать ни в чём неповинных людей, которые просто шли к святыням?

В одночасье я вдруг понял, что обязан это остановить и изгнать это зло со Святой Земли, подобно Архангелу Михаилу, некогда изгнавшему с небес Люцифера. Это понимание приходило ко мне свыше. Стало ясно, что единственным грехом будет не остановить бесчинства и не защитить никому не сделавших зла людей. В один миг я обрёл своё предназначение, вдруг поняв, что это мой путь и моя миссия. Вся моя жизнь в этот момент стала понятна и обрела смысл.

Я скакал по знакомой дороге вдоль равнины, устланной обильным урожаем - посевами жита и пшеницы, простиравшимися до самого горизонта, через такие родные глазу заливные луга. Этот год выдался на редкость урожайным, что должно было скрасить жизнь оставшимся на родине людям.

Честь доставить донесение в ближайший соседствующий с нами орден настоятель предоставил именно мне. Гонца всегда подробно знакомили с содержанием письма на тот случай, если текст пострадает - например, бумага промокнет, если гонец попадёт в воду, или каким-то другим образом лишится самого письма. Или если среди получателей не окажется никого, владеющего грамотой, что, правда, в случае с рыцарским орденом было маловероятно.

Письмо сообщало следующее:
В связи с вторжением мусульман на территорию Византийской империи папа Урбан Второй собирает войско Христово в поддержку императору Алексею Комнину. Это был уже официальный ответ властей.

Далее в письме говорилось о том, что многочисленное, без преувеличения, войско - порядка шестидесяти тысяч, состоявшее, правда, преимущественно из крестьян, уже самовольно выдвинулось в сторону Святых Земель. На что они рассчитывали, практически не вооружённые и необученные, мне лично было непонятно. Для всех рыцарских орденов указ гласил о необходимости выдвинуться в самые короткие сроки после получения этой грамоты. Саму грамоту требовалось передать цепочкой в следующий орден, что я сейчас и делал: донести и быстрее ветра вернуться восвояси, чтобы успеть выдвинуться со всеми братьями.

Несясь галопом мимо одиноко стоявшего неподалёку от дороги дома, какое-то чутьё вдруг заставило меня свернуть к нему и сделать короткую остановку. Это было неудивительно: возле дома красовался большой колодец. Раз чутьё говорит, ослушаться его нельзя. Как учила мама: внутренний голос - это проведение свыше.

Подъехав к колодцу, я вдруг увидел около него с десяток лошадей, щипавших траву. Я очень обрадовался: до ордена ехать ещё целый час, а так я отдам донесение его представителям и поскачу обратно к своим, тогда уж точно не опоздав к общему выезду на Святые Земли. Правда, на попонах лошадей почему-то не было эмблемы соседнего ордена... Но не страшно, сейчас всё выясним, ведь дом здесь всего один.

Я только подъехал и едва успел спешиться, как на топот копыт из дома мне навстречу начали выходить гостившие в нём солдаты. Оставив своего коня с остальными, я, приветствуя их, двинулся в сторону шедших ко мне воинов. Все их лица казались незнакомыми - это точно были не наши соседи.

Вдруг за их спинами, откуда-то из глубины дома, раздался сдавленный девичий крик. В следующий миг перед моим взором предстала ошарашившая своей нелепостью картина. Эти солдаты тащили из дома молодую женщину с её совсем ещё юной дочерью.

Я стоял как вкопанный, глядя в их сторону и не в силах поверить собственным глазам. В это время ко мне приблизился их десятник. На его лице была какого-то нечеловеческого вида улыбка, скорее даже хищный оскал. Десятник подошёл на нелепо близкое для разговора расстояние, так, что его губы едва не коснулись моих. Я невольно сделал шаг назад и растерянным голосом громко спросил:

- В чём виноваты эти люди!?
Мой взгляд окинул разоряемый дом, на пороге которого появился хозяин - испуганный мужчина в сопровождении мальчика лет десяти. Его глаза, встретившись с моими, безмолвно молили о помощи.

Десятник, чья самодовольная ухмылка, казалось, уже достигла предела в своей хищной бесчеловечности, умудрился осклабиться ещё шире, потеряв тем самым окончательное сходство с человеком, и ответил:

- Они виноваты в том, что распяли Христа!
От такой нелепой глупости я окончательно опешил, сразу и не поняв: десятник так странно шутит или он действительно спятил. В подобной ереси обычно обвиняли евреев, а ересью это обвинение становилось по причине чрезмерной дальности родства тех самых евреев эпохи Иисуса, канувшей в глубины истории тысячу лет назад, с теперешними людьми. Ведь даже сын не отвечает за отца, а что уж говорить через десятки веков...

Словно желая оборвать моё замешательство, он подошёл к хозяину дома, и блеснувший сталью нож полоснул по горлу мужчины. От неожиданности ноги хозяина подкосились, и тело стремительно осело на землю.

С пронзительным криком, сжимая кулаки, на десятника бросился мальчишка - сын убитого. Размашистый удар латной перчатки пришёлся ему в висок. Голова неестественно дёрнулась, тело, словно подкошенное, упало на землю.

Проходя рядом со мной, словно мимо пустого места, десятник сказал своим солдатам:

- Если этот недотёпа будет мешать, тоже убейте его.
С этими словами он взгромоздился на коня. Рядом с ним ждали ещё двое всадников со взведёнными арбалетами. Глядя на них и озорно усмехнувшись, он сказал:

- Можете спешиться и поотрабатывать стрельбу по движущимся мишеням.

Видя недоумение солдат, с самодовольным видом продолжил:
- Когда наши вдоволь нарезвятся с этими двумя шлюхами, пусть сразу их не убивают, а пустят бежать вон по той равнине!

Закованный в броню палец десятника указал в сторону удобно простреливаемого далёкого горизонта. Резко пустив коня в галоп, он направился к ожидавшим у соседнего дома всадникам. Их кони нетерпеливо переминались, чувствуя хозяйское напряжение. Оно и понятно: всадники находились от нас на расстоянии целого поля, разделявшего дом несчастных с соседним, на который у солдат явно были такие же планы - всех убить, всё отнять, а напоследок ещё и поглумиться.

На пути десятника вдруг появился выбежавший из хлева мальчишка, совсем ещё маленький. От увиденного ему стало страшно, и он побежал к своим родителям. Мальчишка был на приличном расстоянии, поэтому десятник ещё сильнее пришпорил лошадь, ускорив и без того быстрый галоп. Он достал длинный кавалерийский меч и, изогнувшись в седле, явно примеривался на полном скаку отрубить мальчику голову. Среди кавалеристов это считалось вершиной мастерства.

Вслед за малышом показалась бежавшая во всю прыть его бабушка. Видно было, что она не успевает, а если бы и успела догнать, то всё равно не смогла бы унести ребёнка с дороги.

Я более чем опешил, ведь сейчас перед моими глазами, ясно как Божий день, вдруг всплыл сегодняшний сон. Тот тяжёлый сон, пробудившись после которого я первым делом постарался его забыть... Но сейчас этот сон в течение нескольких ударов сердца отрывисто пронёсся перед глазами:

Начался он именно с несущегося на полном боевом ходу закованного в латы всадника. На его пути возник перепуганный малыш, бежавший к матери, которую держали трое солдат. Ещё двое в это время раздевали его сестру. Чуть поодаль, держась за окровавленное горло, лежал их отец, а рядом уже не подававший признаков жизни мальчик, не многим старше бегущего.

Всадник за несколько шагов до малыша лихо изогнулся в седле, нагнулся и точным ударом отрубил тому голову. За спиной мальчонки раздался дикий крик бабушки, бежавшей за ним. Крик перерос в сдавленный стон, и, схватившись за сердце, старушка осела на землю, начиная задыхаться. Её сердце не выдержало - жить ей явно оставалось недолго.

Отсекший голову мальчику солдат вместе с двумя присоединившимися всадниками поскакали уничтожать соседний дом. Он вскоре запылал. Рядом с охваченной пламенем постройкой замертво лежали хозяева со своими детьми. Под первым домом солдаты, зверски замучив оставшихся в живых хозяек, придали всё огню и поскакали дальше. Передо мной открылась картина их дальнейшего маршрута: они так же бесчеловечно, дом за домом, убивали всех обитателей.

Далее события сна возвращались к тому первому горящему дому, с которого всё началось. Время ускорилось ещё сильнее. Догорал дом и хлев, в котором хранились все запасы и сгоревшая заживо скотина. Пришёл в сознание единственный выживший - мальчик, лежавший рядом с медленно истекавшим кровью отцом. Горько рыдая, он по очереди пытался докричаться до умерших матери и сестры, потом пошёл в соседний дом, где тоже жили их родные.

Время ускорилось ещё стремительнее. Наступили проливные дожди, от которых мальчику было попросту негде укрыться. Он, жутко замерзший и больной, пытался найти хоть какую-то еду, но из всего, что напоминало пищу, остался лишь один не тронутый огнём стог сена. Закутавшись в обрывки одежды, снятые с умерших родственников, терзаемый жаром простуды, он умер от истощения. Измученный голодными судорогами, уже не понимая, что делает, малыш пытался жевать совершенно несъедобную для человека солому. Так, с набитым ею ртом, он испустил последний дух.

На стог сена, ставший его последним пристанищем, вдруг упала искра - и разгорелось ярчайшее пламя. Свет, исходивший от огня, был настолько нестерпимо ярким, что заставил слезиться глаза даже сквозь глубокий сон.

Из этого света передо мной предстал сам Архангел Михаил с пылающим мечом. Его глаза горели священной яростью настолько сильно, что страх, вызванный их видом, вмиг заставил забыть о слепящем свете. Его голос прозвучал устрашающе громогласно:

- Не остановить зло, имея на то силы, - самое страшное для тебя преступление! Быть на страже справедливости - часть твоей великой миссии: нести людям Свет Божий до тех пор, пока он не сольётся с вечностью, осветив и заполнив собой всё без остатка...

И вот так, за эти три удара сердца, утренний сон со всеми своими мельчайшими подробностями всплыл из не столь потаённых глубин памяти, где я тщетно пытался его утопить всего лишь полдня назад.
Такое отчётливое во всех своих кошмарах и драматизме сновидение, даже пройдя через долгую жизнь, вряд ли забудешь, а тут оно сейчас так явно начинает воплощаться перед глазами - жуткая картина того самого предрассветного марева...

Мгновения потянулись мучительно долго, время застыло, словно муха в янтаре.

Что было сил, рука рванулась к седлу, вытягивая из ножен меч. Одновременно со свистом выскочил второй меч на поясе. Арбалетчик, стоявший ближе, среагировал на этот звук и начал поворачиваться. Когда я предстал перед его глазами, стремительно летевший к нему меч уже отсёк злую голову, застывшую в несколько удивлённой гримасе.

Второй арбалетчик был настолько увлечён созерцанием своего командира, начинавшего ловчиться отрубить на скаку мальчишкину голову, что даже не отреагировал на металлические звуки. Это оказалось как нельзя кстати. Оба меча вошли ему в грудь через незащищённые кирасой бока. Раньше чем тело начало оседать, я выхватил зачем-то направленный в сторону мальчика взведённый арбалет.

На прицеливание оставалось всего мгновение. Целиться надо было между лопаток - тогда мощный арбалетный болт, даже если не пробьёт кирасу, точно собьёт руку солдата, нацеленную на шею мальчика. Но крючок чужого арбалета оказался непривычно тугим, что в миг до выстрела сбило прицел.

- Господи, нет! Я промазал! Умоляю, помоги!
Последние слова я додумал уже, увидев результаты промаха. Полетевший слишком высоко болт не должен был ни ударить в кирасу, ни тем более, пробить её.

Именуемая английским словом болт, что означало «молния», эта арбалетная стрела так называлась из-за своей скорости полёта. Безбожно промахнувшись более чем на целый локоть мимо крупной командирской кирасы, болт угодил в заднюю часть шлема, пробил его вместе с затылком и, наверняка, вылетел через лицо. Он даже не дал своей цели шанса понять, как оборвалась его несущая смерть и разрушения жизнь.

Грузное тело, миновав так и не поражённого своим клинком мальчишку, выпало из седла и проскакало мимо перепуганной бабушки, догонявшей мальца. Я этого уже не видел, так как за это время успел одним из наскоро извлечённых из груди недавнего арбалетчика мечей отрубить голову солдата, державшего ноги хозяйки дома. Второму даже не дал подняться, вонзив меч в поворачивающееся на звук лицо

Третий, державший девушку за плечи, успел вскочить и зачем-то выхватил кинжал, в следующий миг полетевший кубарем вместе с его отрубленной рукой. Второй меч наотмашь, на бегу, черканул горло насильника, не успевшего ухватиться за остаток руки. Каждое мгновение сейчас могло стоить всего...

Я успел преодолеть расстояние до двух последних насильников. Тот, который стягивал одежду с истошно визжавшей девушки, замешкался, поднимая тяжёлый боевой топор. Он всё же сумел отразить мой удар меча, что, впрочем, было уже не принципиально - второй меч одновременно вспорол его грудь над самой кирасой.
Издав сдавленный хрип, тяжёлое тело начало оседать назад.

Последний противник всё-таки успел схватить меч и занять оборонительную стойку. Это было очень плохо: времени с ним сражаться вовсе не было, ведь двое всадников, ожидавших своего командира, должны были ещё в самом начале увидеть меня, стреляющего из арбалета, и соответственно уже подлетать на полном скаку. Справиться с несущейся на меня конницей было бы ещё более невероятным чудом, чем воспользоваться замешательством и одолеть такое количество врагов.

Но всё же Бог явил нам это чудо.
Резко оглянувшись назад, я с облегчением увидел, что двое всадников, которые, по всем расчётам, должны были уже скакать в считанных шагах от моей спины, только выслали лошадей в галоп, направляясь в нашу сторону.

Ну как сказать - с облегчением... Они просто дождались третьего всадника, уже прискакавшего к самому крыльцу соседнего дома. Хорошо хоть, нас разделяло значительное расстояние.

Думать и бояться было некогда. Закрутив оба меча узорами боевой мельницы, я что было сил ломанулся навстречу ощетинившемуся клинком врагу. Его ещё недавно хищная ухмылка, вызванная безнаказанной вседозволенностью, резко сменилась смятением с примесью какого-то животного ужаса.

Осторожно пятясь, он довольно ловко отразил три первых удара и, опытным глазом заметив брешь, сделал атакующий выпад, что его и погубило.

От этого удара я не стал ни закрываться, ни отшатываться назад. Я просто встречным выпадом, сколько было силы, вывернул туловище, полагаясь на прочность собственной кирасы. Она, к счастью, не подвела: меч, больно ударив в грудь, высек яркую искру и, оставив глубокую борозду на стальных латах, ушёл в сторону. В это время мои мечи в отчаянном ударе, что было мочи, устремились в его грудь.

Мощная кираса достойно отразила первый клинок, больно вернув моей кисти всю силу удара железа о железо.

Второй меч, за счёт своей тонкости и остроты, всё же сумел пробить броню, лишь кончиком войдя в тело противника. Удар был не смертельным, но вызванного им секундного оцепенения хватило, чтобы первым мечом чиркнуть по горлу врага. Его предсмертный хрип я слышал уже со спины, потому что времени даже на то, чтобы достать из груди падающего свой второй клинок, не было.

На всех парах в нашу сторону неслись три вооружённых всадника. У двоих обнажённые сверкающие мечи, третий нёсся с копьём наперевес; его клинок болтался в ножнах, прицеплённых под левую руку. Копьеносец со всей силы хлестал коня, чтобы первым достичь цели.

Ему это удалось: он обогнал двух скачущих рыцарей и попал в прицел поспешно поднятого мной с земли взведённого арбалета, принадлежавшего первому убитому мной человеку... в этой жизни.

Сам не знаю, как мне удалось столь стремительно добежать туда, преодолев разделявшее нас расстояние, ещё и перепрыгивая тела врагов. Понимать было и не обязательно. Как говорил один из наших мудрых наставников:

«Жизнь нам дана не для того, чтобы понимать её смысл, а для того, чтобы её жить!»
А жить сейчас хотелось как никогда.

Судорожно выкрикнув:
- Господи, направь!

И сделав глубокий вдох, я прицелился на выдохе чуть ниже верхнего края нагрудной кирасы, которую болт мог попросту и не пробить. С учётом первого выстрела больше не просчитался и дернувшийся вверх арбалет направил болт аккуратно в цель.

Пока тело копейщика, шатнувшись, резко провалилось под копыта несущегося во весь опор боевого коня, я успел выхватить из земли, наспех воткнутый туда перед самым выстрелом меч. Но впервые за сегодняшний бой действительно ошибся в своих, обычно молниеносных, просчётах.

Конь, наступивший на упавшего под его копыта всадника, споткнулся и кубарем полетел по земле. А несшийся сзади, вооружённый мечом рыцарь, в попытке перепрыгнуть внезапно возникшее препятствие, споткнулся своей лошадью ещё на самом излёте обещавшего быть высоким прыжка. Весь закованный в железо он рухнул на землю не только с большой скоростью, но ещё и с приличной высоты. Звук смятого железа красноречивее любой интуиции сказал, что в этой покорёженной от страшного удара куче металла уже точно не осталось ничего живого.

Повинуясь какому-то необъяснимому чутью, я со скоростью ветра воткнул свой меч обратно в землю, схватил первый разряженный арбалет, из которого посчастливилось убить командира отряда, и, направив его на совсем близко скачущего последнего всадника, что было силы крикнул:

- Стрелы!!!
С такого расстояния арбалетный болт пробил бы даже крепкую кирасу - если бы арбалет был взведён. Но о том, что он пуст, всадник к счастью не догадывался.

С силой потянув на себя узду, он с трудом удержался в седле, развернул вставшего на дыбы коня и со всей яростью пустил его в обратный галоп. Он мчался прямо по тому самому, далеко просматриваемому горизонту, по которому ещё недавно, ныне уже убитый командир, распорядился заставить бежать обречённых женщин после того, как весь отряд вдоволь над ними надругается.

Учитывая дальность обзора и длительность перезарядки арбалета, их скорости должно было хватить где-то на четыре выстрела. Но разгоняемый во весь опор боевой конь покроет это расстояние в разы быстрее. Поэтому, собрав всю возможную для одеревеневших от изматывающих схваток рук стремительность, я взвёл этот показавшийся сейчас самым тугим в мире арбалет. Наконец взведён. Теперь болт! Быстро сорвал его с пояса лежащего рядом трупа и вложил в арбалет.

Удаляющийся всадник успел преодолеть уже больше половины простреливаемого расстояния. Значит, выстрел будет всего один. Как же предательски дрожали сейчас руки...

Я сел на колено, крепко прижал приклад к плечу. Никогда не думал, что буду целиться человеку в спину. Но человека определяют поступки. Это же были порождения бездны, а не люди. Если его не остановить сейчас, он непременно вернётся с новыми солдатами, которые ещё хуже отыграются на живущих здесь людях... хотя куда уж хуже?

Глубокий вдох и выдох. Дрожь не унималась, а стремительно увеличивающееся расстояние превращало цель во всё более мелкую точку. Ещё один вдох и выдох. Прицельная планка хоть немного, но устоялась. Медлить больше нельзя. От этого выстрела зависела жизнь всех людей в окрестных домах.

- Господи, направь мою руку!
Тугой крючок перед самым выстрелом всё же чуть задрал арбалет вверх. Свист тетивы, молниеносный полёт болта - и казавшиеся мучительно долгими мгновения, когда ничего не происходило.

В сильном испуге внутренний голос успел в отчаянии прокричать: «Господи, помоги!» Подсознание само, в стремительном порыве, подняло уставшее тело навстречу верному боевому коню. Придётся догонять всадника стремительным галопом - а тут каждая секунда будет на счету.

И тут фигурка вдали, у самого горизонта, изменила направление, разделившись на две. Как объяснял наш наставник по стрельбе: если сбитая одним выстрелом лошадь с всадником падает по отдельности, значит, болт попал в лошадь. При попадании во всадника тот срывается, а лошадь ещё продолжает бежать. Здесь же всадник ещё какое-то мгновение летел отдельно от коня. Это всегда было отчётливо видно со стороны.
Значит, я попал в лошадь. Очень жаль... но это было необходимо ради спасения множества ни в чём не повинных людей. Если даже впечатанный на страшной скорости в землю всадник каким-то чудом выжил, подняться он уж точно не скоро сможет. Да и будучи тяжело повреждённым и пешим, он отлично просматривался отсюда. О нём можно было перестать беспокоиться - просто время от времени поглядывая в его сторону.

Подо

Подойдя к главе семьи, я увидел, что смертельная рана сразу его не убила. Как только нож прочертил свою, казавшуюся несовместимой с жизнью, полосу на шее несчастного, он обеими руками зажал рану и так до сих пор её и держал, удерживая в себе драгоценные капли жизни.

С криками «Папа!» к нему подбежал перепуганный мальчик и со слезами начал обнимать, громко моля:

- Папа, папа, не умирай!
Над ними с трепетом собрались все женщины дома: жена, дочь и мать. Упавший замертво мальчишка оказался лишь сильно ушибленным, но живым. Придя в сознание, он даже попытался встать, но я велел не позволять ему этого делать хотя бы до завтра, и главное - не давать воды. Тогда всё с ним будет в порядке.

Благо, выросший в рыцарском ордене, я имел колоссальный опыт обращения с тяжёлыми ушибами, накопленный за жизнь, насыщенную порой запредельно суровыми ежедневными отработками воинских искусств.

Жизнь же главы семьи была сейчас в настоящей опасности. Не спрашивая разрешения, я выхватил кинжал, отрезал длинную полосу от висевшего сушиться покрывала и крепко замотал рану на шее, как нас учили. Примотал при этом к неповреждённой стороне поднятую вверх руку, чтобы перекрыть струю крови и дать возможность дышать, не перекрывая ток крови к голове.

Рана была поистине серьёзной. Когда я накладывал повязку, он на миг убрал руку, и хлынул такой фонтан крови, что стало ясно - одной повязкой его не спасти. Нужно было как можно быстрее доставить его к цирюльнику, который непременно имелся в каждом рыцарском ордене. Благо, кони были уже готовы, а до соседнего храма, куда я и держал путь, оставалось скакать недолго.

Быстро взгромоздив раненого на трофейного коня, я сам прыгнул в своё седло, и мы поскакали. Потеря крови явно отнимала у него силы - это бросалось в глаза по смертельной бледности лица. Но в седле он держался крепко. Оно и понятно: ему было ради кого жить. Ведь от его возвращения зависела судьба целой семьи.
Мы скакали недолго, прежде чем на горизонте показался вожделенный замок.

Ещё с самого горизонта, завидев дозорных, я пришпорил коня и начал махать, давая понять о неотложной срочности нашего визита. Когда мы на ретивом галопе подскакали на расстояние крика, они уже слышали, что у нас раненый и срочно нужна помощь.

Стоило нам добраться до ворот, как те сразу же распахнулись, впустив нас в крепость. На широком дворе, по-военному быстро собравшись, нас уже встречала делегация выстроившихся солдат во главе с цирюльником. Раненому поспешно помогли спешиться и без всяких расспросов сразу повели к телеге, предназначенной для сбора раненых на поле боя. На закреплённом на ней деревянном лежаке, приспособленном для оказания неотложной помощи на ходу, его сразу уложили, разматывая повязку.

Подошедший настоятель заверил, что волноваться не о чем, так как тот уже в надёжных руках.

Кратко поведав им о случившемся и не дожидаясь ни их реакции, ни дальнейших вопросов, я перешёл к донесению. Наконец, зачитал призыв Папы Урбана выдвигаться на Святые Земли в защиту верующих и Святыни Господней. И впервые за этот казавшийся бесконечно долгим, из-за безумной вереницы событий день, я вдруг позволил себе расслабиться. Вмиг ощутил безумную изнеможённость, сильную жажду и голод - попить ведь так и не удалось, сначала из-за той битвы, а затем - необходимости срочно доставить раненого.

Окинув взглядом лица присутствующих, я понял, что наше появление никого не оставило равнодушным. На них отражались заинтересованность, растерянность, любопытство и, что понятно, нескрываемая радость. Ведь, как и все рыцари нашего ордена, они сразу осознали, что их жизнь теперь обрела прямое предназначение - донести о котором я чувствовал столь важной частью своей собственной миссии, что только сейчас вдруг позволил себе задуматься о чудом уничтоженном отряде: кто они вообще были и зачем напали на ни в чём не повинных людей.

Настоятель, словно прочитав мои мысли, тут же поведал, что это были участники погрома, направленного против евреев. Тут же в памяти всплыло странное заявление десятника. Он приказал убить всех, ведь эти люди, якобы, виноваты в распятии Христа. Оказалось, часть рыцарей, всерьёз уверившись в этом, двинулась в своеобразный поход в противоположном от Святой Земли направлении с одной лишь целью - уничтожать ни в чём не повинных евреев.