Взгляд сквозь Вечность

Вдоль дороги двигалось войско. Вооружённые, облачённые в боевую броню солдаты устало плелись на своих измотанных конях, копыта которых едва переставлялись после бесчисленных поприщ.

Во главе отряда скакал их предводитель в окружении ближайших соратников. За ним, вытянувшись длинной цепочкой, шли ветераны боёв - не робкого десятка, съевшие не один пуд соли, многие из которых без преувеличения могли бы сойти за головорезов.

Но, несмотря на закалённость и суровость, все они безоговорочно верили в своего вождя - верой, которой будто бы не подобает верить смертным людям, особенно таким, как они. Эта вера зашла так далеко, что им было по-настоящему спокойно только тогда, когда он находился в поле зрения. Именно поэтому их предводитель всегда шёл в первых рядах - будь то бой, построение или обычное передвижение, как сейчас.

Ближе к хвосту колонны, где шли в основном лучники, цепочкой тянулись пленные. Те, кто был ранен настолько тяжело, что не могли идти самостоятельно, лежали на выстланных соломой повозках.

В отличие от жестоких врагов, славившихся тем, что никогда не брали пленных, попросту убивая всех на поле боя, Давид решил подать своему войску иной пример. Он объяснил это двумя простыми, но сильными принципами. Во-первых, нет никакой доблести в том, чтобы убивать безоружного, не способного сопротивляться врага. А во-вторых, пленные могут принести больше пользы - их можно обменять или продать. Сохранить им жизнь - значит поступить и достойно, и разумно.

По любопытному стечению обстоятельств, среди пленников в хвосте колонны шли и несколько десятков женщин. В плен их никто не брал - скорее, они были трофеями. Ранее они шли в составе рабовладельческого каравана, который подвергся нападению тех самых варваров, никого не бравших в плен. Те вырезали всю охрану, но женщин не тронули. В их глазах пленницы, закованные в кандалы, уже считались товаром, готовым к продаже, который оставалось лишь доставить на ближайший рынок.

Теперь этим и собирался заняться Давид - прагматичный завоеватель, ясно осознававший: чем быстрее растёт армия, тем больше ресурсов ей потребуется. А далеко не всё нужное можно будет взять боем - иногда проще купить.

Один из недавно примкнувших к войску Давида мечников на протяжении всего пути держался как можно ближе к пленным - приглянулась ему там одна миловидная, молоденькая девушка. Потому и не спускал с неё глаз - истосковавшихся по женской красоте.

В северных племенах, откуда он был родом, с пленными так долго не церемонились, но здесь, по какой-то причине, царили совсем другие порядки.

Рыжий мечник ещё не знал ни талантливого полководца Давида, ни устоев, что господствовали в его войске, ни, по сути, самих этих земель. Их группа варваров прибилась к Давиду буквально за считанные минуты до последнего боя, в котором им удалось сразиться плечом к плечу. Именно это обстоятельство и не давало ему покоя.

Во-первых, в краях, откуда он родом, боевое братство ценилось превыше всего. Каждый давно бы уже взял причитающуюся ему долю добычи и успел бы вдоволь ею насладиться, после чего спокойно продолжал бы поход, не задумываясь о всяких зовах плоти.

Но здесь дисциплина была суровая, а правила - нерушимы.
Рыжий, выросший и проживший, возможно, уже значительную часть своей жизни, руководствуясь совсем иными принципами, решил взять судьбу в свои руки. Он подскакал к перепуганной девчушке, испуганно косящейся на него, и громко крикнул:

- Подожди! Сейчас я вытребую тебя у вашего вождя - и мы с тобой покувыркаемся!

Выставив недавно полученного в качестве трофея боевого коня в галоп, он поскакал в голову колонны.

По обе стороны от Рыжего скакали его боевые побратимы - братья не по крови, но по оружию. Их присутствие придавало ему ещё больше уверенности.

Но когда он оказался в поле зрения Давида, ехавшего в авангарде колонны, - вся его до краёв переполнявшая уверенность в одно мгновение испарилась.

Ничего вроде бы не случилось, но какое-то звериное чутьё закричало об опасности. Именно оно заставило Рыжего резко остановить коня, торопливо спешиться и приблизиться к Давиду. Он неуверенно поклонился.

Изумлению его не было предела: ещё мгновение назад он собирался, не сбавляя галопа, с наглым нахрапом потребовать у вождя то, что считал по праву своим. Дерзко и безапелляционно.

А вместо этого тело само - словно не по его воле - соскользнуло с седла и уже склонялось в низком поклоне, в котором и колено, и взгляд подчинились без сопротивления.

Видать, это его и спасло. Потому что телохранители, плотным кольцом окружавшие Давида, в один миг, словно возникнув из ниоткуда, нависли над Рыжим, как хищные птицы, готовые разорвать его в клочья - казалось, за один только неверный звук или жест.

Обострённое чутьё бывалого воина никогда прежде не подводило, и Рыжий понимал: молчание в этой ситуации тоже может сослужить дурную службу - его легко примут за проявление неуважения или даже скрытого умысла.

Преодолев сковывающий страх, он всё-таки сказал то, что собирался, - правда, совсем не тем тоном и вовсе не в той форме, в какой намеревался изначально.
Вместо наглого:

«Эй, вождь! Так не пойдёт! Отдавай уже мои трофеи! Вон ту девку я беру себе!»

Из его уст прозвучало совершенно иное:
- Милостивый повелитель... Позвольте мне просить в качестве трофея ту пленную девушку, что идёт в хвосте колонны.

Рыжий сам поразился своей речи. Он, кажется, никогда прежде не слыхивал таких слов - откуда они вообще у него в голове взялись?

С тихим, но грозным металлическим шипением из ножен поползли клинки. И тут раздался голос начальника Давидовой стражи:

- Ты остановил нашего правителя со всем войском... только ради плотской утехи? Умереть в одно мгновение - это сейчас для тебя будет настоящим даром богов!

Пение извлекаемой стали внезапно усилилось - и тут же оборвалось. Клинки уже были оголены. До смерти Рыжего оставались считанные мгновения.

Воины уже шагнули к нарушителю, как вдруг остановил их тихий, даже не окрик, а уравновешенный голос Давида:

- Остановитесь. Я очень ценю вашу преданность нашему делу. Но этот храбрый воин прибыл к нам из далёких земель, где царят иные обычаи. Я видел, как он сражался за нас в последнем бою - едва познакомившись с нами. И потому - пролитая им кровь должна смыть ответственность за этот поступок.

- В первый и последний раз, - добавил он тише.
Давид тронул поводья, и казалось, вся колонна в тот же миг последовала за ним.

Варвар, только что успевший проститься с жизнью и со всеми своими близкими, остался сидеть, глядя в одну точку, пока мимо, один за другим, проезжали всадники.

Через несколько мину подъехал начальник личной охраны и бросил через плечо:
- Ну тебе сейчас действительно повезло. Дисциплина здесь железная. Эти воины - в любой момент готовы умереть за своего предводителя... А уж кого-то там порубить - это им вообще не в тягость.

Варвар и сам начал понимать ту безудержную силу, что исходила от Давида и созданной им системы. Силу, что сплотила их всех воедино - и заставляла творить невозможное.

Тем временем начальник охраны подъехал вплотную к Давиду и, скача с ним вровень, произнёс:

- Вновь прибывших воспитали окончательно и бесповоротно. Можно уже считать их своими.

- Считать своими их можно было уже после боевого крещения, - тихо и с лёгкой укоризной ответил Давид.

Искренне уважая боевое братство, он считал, что нет на свете ничего надёжнее человека, который прикрывает тебе спину в смертельной схватке. Там, где каждый миг может как оборвать, так и продлить жизнь - жизнь, от которой зависят судьбы всех твоих близких.

- А с каких это пор ты так печёшься о судьбах пленных?

- З того самого дня, как научился считать деньги... и понимать людей, - усмехнулся он. - За потрёпанную пленницу на рабском рынке дадут в лучшем случае жалкие гроши. А если позволить ему сейчас ею «развлечься», то этого сразу же захотят и другие. Девок на всех не хватит, и наши славные воины могут пустить друг другу кровь. При первой же серьёзной стычке те, кто копил злобу, пустят стрелу или нож в спину. Это нас ослабит.

Давид сделал короткую паузу и добавил уже более рассудительно:

- Куда разумнее будет дождаться привала. Мы станем на ночёвку в ближайшем городе. Там каждому бойцу мы оплатим, сколько он захочет: вина и продажных женщин - сегодня они это по праву заслужили.

Далее, преодолевая последние пустоши, отделяющие их от запланированного для остановки города.

Ехавшие в авангарде разведчики, заприметив очередного с виду оборванца, проделали уже без счёта повторяемую процедуру, а именно - с большого расстояния выпускали стрелу, которая метко втыкалась в опасной близости от попадавшихся на пути войска искателей приключений. Что всегда с беспрецедентной безотказностью заставляло тех совершать один и тот же поступок - бежать что есть силы в противоположном от выпущенной стрелы направлении...

Для самого Давида эта регулярная процедура стала уже настолько привычной, что воспринималась как нечто само собой разумеющееся.

Близко допускать кого-то к своему, полностью просматриваемому на пустынной равнине, войску было тактически неправильно - хотя бы для того, чтобы не давать потенциальному шпиону исчерпывающей информации об их численности и вооружении.

Бывало, что им встречались просто мелкие воришки или наглые попрошайки, которых в любом случае тоже было правильно отгонять этим дальним, пугающим своей точностью выстрелом...

Поэтому Давид сразу не понял, что вызвало его изумление... Впервые для подобного отпугивания пришлось стрелять дважды.
Звук второго выстрела, дребезжащая тетива, привлекли удивлённый взгляд, проследовавший по направлению за засвистевшей стрелой, воткнувшейся в десятке шагов на пути следования одиноко идущего в их сторону странника.

Который, поравнявшись со стрелой, просто наступил на неё, даже не сбавляя темп.

На место разведчика подскакал более умелый лучник из личной охраны полководца - не поленившийся сейчас остановиться, и тем самым остановить всю идущую за собой армию.

Тут оплошать уж точно нельзя, ведь это должен быть один из лучших в его жизни выстрелов.

Поспешно спешившись, лучник сноровисто положил стрелу на тетиву, сел на одно колено и, ненадолго застыв, просчитал скорость идущего к ним человека. Внимательно прочувствовав ветер, на выдохе - выстрелил.

Запущенная виртуозным движением стрела, как было задумано, попала в практически волочившуюся по песку, низкую полу одежды, мастерски пригвоздив её к почве. Натянув нижний край хитона, это заставило странника остановиться.

На мгновение замерев, тот посмотрел на удерживающую его одежду стрелу - и резко потянул за ткань, с хрустом оборвав пригвождённый к земле кусок.

Этот жест был отчётливо заметен каждому - поэтому изумлению не было предела.

Давид приказал подпустить этого необычного странника к себе на достаточно близкое для разговора расстояние...

Когда до облачённой в истрёпанные долгими странствиями фигуры оставалось несколько десятков шагов, передовой отряд преградил ему дорогу.

На что путник прокричал, обратившись к самому полководцу:

- Если бы ты прятался за спинами своих солдат, то давно уже перестал бы считать себя собой!

Эта фраза - как своей дерзостью, так и точностью - настолько изумила Давида, что он приказал пропустить к себе этого более чем странного путника.

Подойдя близко к полководцу, тот посмотрел на него своими донельзя глубокими глазами и произнёс:
- Готовься к тому, что за всё придётся платить - особенно за поступки, кажущиеся тебе нормой.
- Как мне это понимать? - спросил вконец изумлённый Давид.
- Всевышний всё тебе покажет! - сказал странник, стремительно развернувшись и пошёл в противоположном от них направлении...
За этим крайне обескуражившим всех инцидентом ничего необычного больше не происходило, и оставшаяся до города дорога прошла вполне себе обыденно.

До города, как и рассчитывал Давид, войско добралось ещё до заката. В сам город он приказал не входить - благоразумно решив, что это лишь трата времени и средств. Зачем искать ночлег, размещать людей и платить за всё это, если можно, как уже стало привычным, разбить лагерь прямо в предместье - у реки. Там можно и самим вымыться, и лошадей искупать, и запасы питьевой воды пополнить. Хотя, возможно, правильнее будет всё же начать с воды.

Сумерки опустились на лагерь, уже разбитый и полностью готовый к ночлегу. Его освещали умело разведённые костры, потрескивавшие в сухом воздухе. Вино, привезённое из города, словно само разжигало веселье, а в этот временный оплот жизни вдохновение приносил звонкий, разливающийся то тут, то там, женский смех.

С самого начала празднования победы, едва появилась возможность, Давид, обласканный вниманием каждого из своих воинов, вынужден был удалиться из гущи веселья. Безусловно, ему льстило столь горячее признание и искреннее стремление каждого бойца выразить уважение, отдать дань почтения... Но всему есть предел. Уже давно ему хотелось чего-то простого - обычного человеческого счастья, уединения, покоя.

Взяв с собой увесистый тюк вина, Давид отправился обходить дозорные позиции лагеря. Личной охране он приказал не следовать за ним. Это категорически противоречило всем правилам безопасности, но приказы Давида не обсуждались. К тому же он, как никто другой, понимал, что такое риск: сталкиваясь с ним регулярно, давно привык к его присутствию. Настолько, что тот уже не мешал ему расслабиться.

Помимо двух прекрасных девушек, увязавшихся за ним без особого приглашения, Давида сопровождал его верный друг - боевой конь, проверенный в десятках сражений. Он шёл за хозяином не случайно: даже несмотря на то, что лагерь находился в предместьях города, это ещё не означало полной безопасности. Их трофеи и слава могли легко привлечь тех, кто не прочь воспользоваться темнотой и лёгким опьянением победителей.

Обойдя несколько выставленных вдоль периметра дозоров, Давид заприметил место, на его взгляд, идеально подходящее для уединения. С точки зрения тактики оно было безупречно: хорошо просматривалось с других постов, благодаря чему можно было расслабиться, не беспокоясь о возможной угрозе из тёмной пустыни. При этом сама позиция, благодаря темноте и кустам, оставалась незаметной для посторонних глаз.

Когда Давид неожиданно вышел из темноты, он, конечно, ошарашил сидевших у костра дозорных. Те, безусловно, заметили приближение нескольких фигур - подойти к этому посту незамеченным было почти невозможно. Они уже было подумали, что к ним идёт смена, но - нет, перед ними оказался сам полководец.

Не зная, как следует правильно себя вести в такой ситуации, воины поступили, как привыкли действовать в любой непонятной обстановке: вытянулись струной и выстроились в ряд. Давид коротко приказал им идти к остальным - праздновать. Приказ не вызвал у них ни малейшего сомнения, ни удивления. Все уже давно привыкли к непредсказуемой натуре своего командира, и его авторитет был для них абсолютным.

Тем более, он был с боевым конём, на седле которого, в отблесках костра, сверкали щит, меч и лук. А это означало: в случае нападения, прикрывшись от стрел, а если понадобится - прорубаясь сквозь врагов прямо на скаку, Давид в считанные минуты сможет добраться до самого сердца лагеря. А там любой из его воинов сочтёт за честь встать на защиту командира - или даже закрыть его собой.

Впрочем, была и ещё одна, гораздо более практичная причина, по которой Давид взял с собой коня. В седельных сумках верного скакуна покоились тюки с прохладным вином и обилие свежих фруктов. Тащить всё это самому через весь лагерь - было бы попросту нелепо. А заставить нести эту ношу девушек, пусть даже и увязавшихся за ним без приглашения, Давиду не позволила бы совесть.

И вот, когда обрадованные неожиданным освобождением от караула, воины наконец скрылись из виду. Давид - впервые за долгое время - позволил себе расслабиться. Ярко пылал костёр, рядом - всенощный запас дров. Над головой расстилалась бескрайняя даль небес, усыпанная бесчисленными жемчужинами звёзд. Совсем рядом тихо журчал ручей, чистый и прохладный, словно специально спрятанный природой в этом уголке. Из всех мест в огромном мире сегодня именно это казалось ему самым прекрасным... почти.

«Почти» - потому что в сердце жила другая картина: его любимая, стоящая на берегу моря в первых лучах рассвета. Её волосы развевал лёгкий ветерок, пропитанный солнцем, солью и утренней прохладой - запахом дня, в котором он сделал ей предложение стать его женой. Тогда она, дрожа от страха, умоляла его не идти в поход. Говорила, что Если он погибнет, она не станет жить. Что бы ни представляло собой посмертие, только там у них останется шанс снова быть вместе - а значит, оно стоит больше, чем жизнь без него.

Его никто никогда так не любил, и, конечно же, это было взаимно. Неправильно утверждать, что такая любовь бывает только раз в жизни... потому что такая любовь бывает раз - и навсегда. Как долго бы это «навсегда» ни длилось...

Нахлынувшие воспоминания их последней встречи обрушились лавиной. Слёзы, откуда-то взявшиеся, катились по щекам, не собираясь останавливаться. Давид отвернулся от костра, запрокинул голову к небу и жадно припал к меху с вином.

Звёзды, казалось, кружились и плыли над ним. Отчасти - из-за вина, отчасти - из-за слёз, так и не высохших в уголках глаз.

Успевшие за такой короткий период времени по уши влюбиться в Давида девушки поняли всё по-своему. Весь вечер он весело болтал и, как им могло показаться, даже сдержанно выражал симпатию - изящными комплиментами, что окончательно их очаровало. А теперь он так загадочно замолк, любуясь звёздным небом - не иначе, как ждёт от них ласки.
Девушки сели по обе стороны от Давида, начав игриво ласкать его в своих объятиях. Это внимание, безусловно, было ему приятно, но нахлынувшая вместе с воспоминаниями тоска по любимой заставила его отстраниться и встать. Обижать девочек совсем не хотелось - они ведь были искренне добры с ним. Но совесть категорически не позволяла сейчас нежиться под их ласками, потому что остатками утопающего в вине сознания Давид отчётливо понимал: если увлечься - тело само начнёт отвечать. Он ведь, в конце концов, молодой мужчина, приличное время не знавший женской ласки, да ещё и во хмелю.
Поэтому Давид, имитируя озадаченность, как будто за чем-то важным, направился к седлу привязанного неподалёку, у кустарника, коня. Но девушки и это истолковали по-своему: последовали за ним, рассудительно решив, что он приглашает их искупаться в ручье, рядом с которым и находилась привязь.
Поняв, что девицы идут следом, Давид не растерялся. Достав из седельной сумки новый мешок с вином, он сделал несколько больших глотков и отдал мешок девушкам. Одна из них уже подошла, нежно обняв его за плечи, а вторая игриво поцеловала в щёку...
Тут-то судьба и решила сыграть с ним забавную шутку. Это стечение обстоятельств попросту не могло быть случайным: когда Давид был ещё совсем маленьким, отец впервые взял его с собой на охоту. Малыш так давно об этом мечтал - ведь это был его первый раз, когда он, как настоящий мужчина, пойдёт с взрослыми. Он долго и обстоятельно собирал весь свой нехитрый скарб в маленькую, ставшую походной, сумку.
Тогда, в далёком детстве, стоя рядом с казавшимся просто гигантским конём, он аккуратно передал сумку маме. Она тут же упаковала её в седельную кладь отца. В тот момент провожавшая Давида сестра также нежно обняла его за плечи, а мама на прощание поцеловала в щёчку. На дворе стояли такие же предрассветные сумерки, и даже одежда на маме и сестре оказалась почти того же цвета, что и на этих двух девушках.

Воспоминания всплыли из глубины сознания настолько сильно, что попросту ожили, став явью. В сильном хмельном угаре Давид даже не заметил, как сам, без помощи отца, одним ловким движением оказался в седле. В детстве у него бы так попросту не получилось - из-за маленьких габаритов и всяческого отсутствия сноровки. Но изрядное количество выпитого за эту ночь вина не дало этой мысли развиться дальше.

Слишком многое накопилось в последнее время: перенесённый страх ещё совсем недавнего, казавшегося последним, смертельного боя; немалое волнение перед предстоящим сражением - ведь они шли завоёвывать целый город, находившийся всего в нескольких дневных переходах; и, наконец, эта внезапно нахлынувшая, сильнейшая тоска по ненаглядной. Все эти обстоятельства, в сочетании с вином, образовали ту самую совокупность, которая и сделала своё дело - в сознании Давида включился защитный механизм перезагрузки...

Он просто оказался в том самом моменте детства, когда мама с сестрой провожали их с отцом на первую охоту. Точно как тогда, он помахал видевшимся ему в образе мамы и сестры девушкам и, по-детски деловито сказав: «Ждите тут, я скоро вернусь», - выслал вперёд своего коня. Тот стремительно пошёл вперёд. Давид, как и в том воспоминании, неловко качнулся и напоследок помахал рукой в сторону девушек, а они - в унисон - ответили ему именно так же, как тогда мама с сестрой.

Это окончательно перенесло Давида в то далёкое воспоминание, где больше ничего не пугало и не гложило, где сердце не разрывалось от тоски по любимой и по безвременно ушедшим боевым друзьям. И разум сделал то, что должен был сделать разум солдата при таком нагромождении истрезывающих душу обстоятельств: он просто погрузился в непробудный детский сон.

Девушки, ожидая его возвращения, пошли освежиться в ручье, а конь, беззвучным шагом по уже подостывшему за ночь песку, стремительно нёс Давида в темноту пустыни.

*
Это не было какой-то безалаберностью, следствием малого опыта в застольях, называемого словом «перебрал», или же роковым стечением обстоятельств, при котором вино оказалось крепче, чем следовало, а организм был чем-то ослаблен и не смог справиться с его крепостью. Нет, это опьянение было вполне осознанным.

Многим повидавшим виды воинам, чтобы не сломаться, приходилось намеренно топить разум в тяжёлом вине. Полагая, что это как раз тот случай, он осознанно организовал это застолье на привале.

Всё получилось именно так, как было задумано: Давид скрылся с глаз - а главное, от присутствия своих братьев по оружию, особенно тех, кто входил в его ближайшее окружение. Они бы точно не дали ему напиться до беспамятства: отговаривали бы, лезли с советами, пытались отвлечь любой ценой.

Да и сам Давид никогда не позволил бы себе так опьянеть в присутствии своих людей.

Он, кстати, вовсе не испытывал ни желания, ни потребности в этом. Просто сработало то самое звериное чутьё, сопровождавшее его почти всю сознательную жизнь. В те разы, когда предчувствие вопило так же отчётливо, как и сейчас, Давид обычно успевал внять этому внутреннему голосу буквально за миг до того, как смерть пролетала на расстоянии одного волоска. А когда прислушивался слишком поздно - получал серьёзные ранения, терял близких товарищей или незаменимых людей.

Поэтому ослушаться он и сейчас просто не смог. Зачем - не знал. Но чувствовал: именно для того, чтобы сохранить свой разум неповреждённым ужасами войны. А если этого требовал внутренний голос - ослушаться было равносильно смерти или уж точно к ней бы привело.

Но пока ситуация складывалась прямо противоположно. Давно взошедшее солнце раскалило голову Давида до такой степени, что он до сих пор не мог прийти в сознание. Измотанный долгим скитанием по пустыне, верный конь уже с трудом выдерживал нещадно палящие лучи.

Этот преданный боевой товарищ настолько изнемог от перегрева, что грезил о тени куда больше, чем о воде. Потребность во влаге казалась второстепенной: без неё, хоть и мучительно, но можно было ещё какое-то время продержаться. А вот без тени, по ощущениям, кровь вскоре попросту закипит в жилах - а это уже верная смерть.

Но вот наконец - чудо! Спасительная тень! Конь из последних сил прибавил ходу, даже не думая о том, что может израсходовать все оставшиеся запасы энергии.

Вожделенный оазис, возникший на горизонте, казался непостижимо далёким. Но другой дороги теперь не было. Это пятно на однородном фоне бескрайней пустыни стало единственным смыслом жизни. Без него она могла просто остановиться.

Будь этот боевой конь человеком, он бы понимал, что оазис на горизонте вполне может оказаться миражом - миражом, который, обманув, отнял бы последние силы у устремившегося в иллюзорную прохладу странника. Но, повинуясь простому инстинкту выживания, он лишь стремился как можно скорее преодолеть это триклятое расстояние, сейчас казавшееся бесконечной бездной.

Проковыляв эти мучительные поприща, конь, не наделённый человеческим разумом, не мог даже представить, каким великим благом окажется то, что оазис - настоящий.

Вместо раскалённого песка под копытами начали ощущаться мелкие камешки, укрупнявшиеся по мере приближения к казавшемуся несовместимым с этим адом настоящему очагу жизни. В тени пальм едва слышалось тихое журчание ручейка.

Да, так и есть. У подножия плотно сросшихся нескольких пальм лежала каменная гряда, под которой и разливался узкий, совсем неглубокий ручеёк. Но какое теперь дело до его размеров, если воды в нём хватит, чтобы спастись от уже почти наступившей мучительной гибели?

Преодолевая последнее расстояние, отделявшее их с так еще с ночи не пришедшим в сознание наездником, конь даже и не заметил законного обитателя этого уголка.

Вернее, выползшую из-под камня змею он заметил уже слишком поздно. Та, сама увидев его в самый последний миг, когда до того, чтобы быть раздавленной, оставалась лишь секунда, перепугано и что есть силы зашипела. Повинуясь древним инстинктам, конь встал на дыбы, взметнув передние копыта высоко к небу - точнее, подальше от опасности. Стоя на задних ногах, тело само извернулось в сторону, противоположную источнику шипения, и при этом скинуло с себя самую привычную в этой жизни ношу.

С этой высоты Давид и упал вниз головой - прямо на камень. Сильный удар, резкой болезненной вспышкой, в один миг пробудил сознание, которое обрело небывалую ясность... лишь для того, чтобы тут же угаснуть.

Даже здесь, в этой ставшей для него роковой ситуации, Давид оказался счастливчиком. В отличие от обречённого на голодную смерть верного коня, он вообще не мучился - мгновенно прекратил свой земной путь, так и не осознав всей абсурдности, до обиды нелепой ситуации.

Мысли обрели небывалую ясность не потому, что их источником был утомлённый опьянением и последующим перегревом мозг. Нет. Их рождало нечто более значительное - что-то сильное и вечное