1. Регрессолог
Перерождения души проповедовалось в христианстве до Пятого Вселенского собора, состоявшегося в Константинополе в шестом веке нашей эры. Папа Римский сделал это под давлением императора Юстиниана. Когда христианство после нескольких веков гонений стало официальной религией Римской империи, его решили адаптировать для социума.
По мнению идеологов той эпохи, люди, знающие, что у них есть больше, чем одна жизнь, могут расслабиться, и их будет тяжелей повиновать.
Отсюда возникла концепция «едноразовой жизни», после которой наступает вечный рай или ад. По расчетам политиков, это делало людей более законопослушными и подчиняемыми. Поэтому многие тексты, упоминающие о перерождении души, были изъяты из многократно переписываемой Библии, чьи оригиналы бесследно исчезли в песках времени.
Многие ранние христиане принимали реинкарнацию, что объясняло многообразие форм жизни, а также все вопросы, не поддающиеся логике христианского толкования: почему если каждому причитается только по его заслугам, люди рождаются с абсолютно разными стартами и проживают судьбы по совершенно несравнимым разрядам.
Таким образом, полторы тысячи лет назад, христианство, представляемое рядом определенных личностей, скрыло от людей факт реинкарнации, повлияв тем самым на мышление основной их массы.
Но сегодня многие задумываются о том, что жизнь - не краткий миг в масштабах Вселенной, а бесконечное движение, задуманное самим Всевышним.
Как же это прекрасно, когда все твои детские - самые ранние, чистые и сокровенные мечты уже осуществились, и у тебя есть намного больше, чем ты даже мечтал в пять, десять и даже пятнадцать лет.
Кроме того, что ты большой, крутой, сильный, имеешь возможность всем помогать и жить сугубо так, как тебе заблагорассудится.
У тебя ещё оказалось много приятных дополнений, обязательно сопутствующих подобным воплотившимся мечтам. Например, столько денег, чтобы на всё хватало, куча крутых друзей, и вообще - все тебя любят...
Кроме одной единственной - той самой, которую почему-то так и не встретил. А эта одна единственная маленькая оговорочка лишает практически всего смысла все прочие жизненные радости...
Давно слышал ту, казавшуюся бессмысленной, истину, гласившую, что «всё есть любовь».
И кто бы мог подумать... Ведь, имея всё и при этом абсолютно не будучи счастливым, понимаешь: бессмысленной была не истина про всезначимость любви, а таковым оказалось всё прочее - когда её нет в жизни.
Поэтому, следуя по выбранному не от хорошей жизни пути к рекомендованному друзьями загадочному специалисту, он понимал, что всё-таки попасть на этот сеанс - значило переступить через определённые, привитые ещё с начала жизни моральные устои.
Для него - верующего человека - в последнее время появилась новая, сильно мучившая дилемма.
Нет, не противоречие науки с религией... То, в эпоху папиного детства, первый побывавший за пределами Земли человек на весь мир официально заявил, что в космосе он был, а Бога там не видел. На это науке той эпохи нечего было заявить ни в опровержение, ни в поддержку.
Современная же наука всё больше склоняется к неоспоримости доказательства существования Высшего Разума.
Хотя бы выдвинутая лучшим учёным столетия теория относительности наглядно иллюстрирует, что вероятность случайного совпадения бесчисленных необходимых для жизни факторов равна одному на бесконечно большое число в энной степени.
Короче говоря - физически невозможно.
Что, наряду со сложностью клеточных и энергетических структур, и многим другим, указывает на то, что без участия Высшего Разума само по себе подобное сотвориться не могло бы.
Что стремительно прогрессирующая наука регулярно продолжала только подтверждать - всё новыми и новыми фактами.
Без любви он был несчастлив настолько давно, что это уже уверенно переросло в унылую хронику.
А вот не дающий покоя диссонанс последнего времени был вызван как раз очень реалистичным сном о следующей жизни.
События которой разворачивались более чем через две сотни лет с момента сегодняшних, и персонажи с ландшафтом, и виднеющимися вдали футуристическими постройками были до такой точности детализированы, что не оставалось ни единого сомнения в подлинности увиденной им картины.
Согласно тому же Эйнштейну, вне потока времени все события Вселенной, включая наше будущее, неподвижно пребывают как части единого пространственно-временного континуума - словно страницы уже написанной книги, которые мы лишь последовательно переворачиваем ходом времени.
Соответственно, будущее уже есть, а нам осталось просто его дождаться - что сопровождается свершением ряда уже предопределённых действий и событий.
Кстати, не противореча религии, это, наоборот, объясняет, откуда Пророки могли в точности знать о будущем...
И осознавание всех этих обстоятельств мучило только одним моментом, возможно, самым фундаментальным - не предаёт ли он часом свою веру, официально не признающую возможности переселения душ из жизни в жизнь...
Ведь вера в Бога тем и сильна, чтобы быть незыблемой и противоречащей всем несовместимым с ней утверждениям...
А тут как быть, учитывая огромное количество зафиксированных учёными случаев воспоминаний прошлых жизней, приводивших к тому, что люди по памяти приезжали в места своего предыдущего обитания, вспоминали близких и секреты, бывшие доступными только тем, чью жизнь они вспоминали...
Ещё одним доказательством реинкарнации служил набирающий стремительную популярность метод регрессивного гипноза, позволявший под руководством опытного специалиста вспомнить свои прошлые воплощения.
И именно к такому специалисту он сейчас так торопился.
Непредвиденная авария, создавшая на дороге приличный затор, отняла время, которого теперь может не хватить на разрешение этой так сильно наболевшей проблемы.
То, что сеанс у рекомендованного друзьями специалиста непременно поможет, почему-то осознавалось так же бесспорно, как правильность принятия решений в самых ключевых моментах жизни...
За подобной соизмеримостью, возможно, не было никакой объяснимой логики, кроме интуиции - явления не до конца понятного, но тем не менее неоспоримо существующего и не раз спасавшего ситуации и даже жизни.
Те же разы, когда обстоятельства вынуждали к этой интуиции не прислушиваться, заканчивались весьма плачевно, что заставляло без всяких рассуждений просто верить в данную закономерность, которая сейчас так настойчиво торопила его к тому самому регрессологу.
Да и логически взвесив все «за», понимаешь: настоятельно рекомендовавшие данного специалиста друзья - слишком серьёзные люди для того, чтобы тратить своё время на какие-то не слишком серьёзные вещи... Поэтому однозначно надо идти, что он, в принципе, и осуществлял.
Поэтому, добравшись с допустимым, своей несущественностью, опозданием, он радостно, отдышавшись, поприветствовал загадочного вида мужчину с удивительно цепким взглядом... Вернее, этот взгляд казался рассеянным и смотрящим как будто даже сквозь собеседника. Но стоило под ним оказаться, как возникало впечатление, что тебя просто видят насквозь, понимая все твои вопросы, проблемы и тайные желания, о которых ты, возможно, и сам ещё не догадываешься.
Постеснявшись с самого начала спрашивать о самом сокровенном, он решил начать с фундаментальных вопросов, логически поразмыслив о том, что если удастся получить ответы на них - то не должно быть и заминки с вопросом собственного счастья.
Присев на специально отведённую для пациента кушетку, он спросил:
- Как мне быть с религиозными противоречиями?
Гипнотизёр (а именно так почему-то хотелось назвать этого специалиста по регрессивному гипнозу) без заминки ответил:
- Твои противоречия ведь вызваны не различиями утверждений той или иной религии, а их догмами...
- Как вы узнали об этом?! - сказал он с настолько неподдельным изумлением, что гипнотизёр со снисходительной улыбкой слегка смутил его следующим пояснением:
- Ну, другого варианта ведь и нет... Ни одна из религий не противоречит другим в вопросах своей основной значимости, а именно - донесении до людей главного закона мироздания: любой поступок так или иначе воздастся, будь он плохим или хорошим.
Действительно, как-то неловко было не додуматься до таких элементарных вещей. Но не успел он это произнести, как был несколько обескуражен продолжением слов регрессолога:
- И даже противоречащие друг другу догмы, по сути, повествуют об одном и том же: отбывать заслуженное посмертие можно как за пределами известной нам реальности, так и в ней самой. Кто сказал, что рай и ад не могут быть на земле? Разве не проживают люди пугающе разные, контрастом своей счастливости, жизни? Где эта непреодолимая разница, зачастую видная ещё до момента их рождения?
Вот это - пальцем в небо! Не зря ведь он такой загадочный... Но как?
Словно в подтверждение его мыслей, гипнотизёр предложил устроиться поудобнее на приспособленной для этого кушетке и начинать сеанс гипноза.
Произнесённые им снова казались самыми уместными в своей пояснительной сути слова:
- Сейчас Всевышний покажет ровно то, что нам надо знать.
Ведь Его воля - абсолютно во всём. И без неё ты не задался бы приведшими сюда вопросами, - ответы на которые будет транслировать тот, кому подвластны все уровни бытия в бескрайней Вселенной. То есть, опять-таки - Он.
Как заворожённый после услышанного, полностью расслабив тело, а вслед за ним и разум, он начал проваливаться в состояние, схожее с небытием... а вернее - с очень детально видимым, осознанным сновидением.
Слова гипнотизёра звучали уже не из этой реальности, а из мира снов, открывающего нам представленную великим физиком двадцать первого столетия Стивеном Хокингом теорию струн, или «теорию всего».
Говорил ли сейчас гипнотизёр - или эти слова лились откуда-то из глубин потока сознания - было уже не понять...
Но теория одновременного существования в одной точке всего времени - как прошедшего, так и будущего - теперь была уже не теорией, а практикой. И слова гипнотизёра вдруг обрели один очень простой смысл: их вещал Всевышний, волей которого вершится абсолютно всё в этой Вселенной.
Представьте сон, где, вырвавшись из оков времени, вы скользите по многомерной ткани реальности.
Это не предвидение, а мгновенное осознание всего минувшего с грядущим, уже вытканного на вибрирующих нитях пространства-времени, словно струнах - согласно смелым теориям, стремящимся объединить каждую частицу, каждый миг.
И тогда, в этом озарении, каждое «вчера, сегодня, завтра» предстаёт лишь узором на уже существующем, вечном холсте Вселенной.
А пространство между временем сокращается ровно там, куда нас сейчас угодно провести Всевышнему.
Возможно, стандартные погружения не должны быть столь глубокими... Но приведшая сюда ситуация тоже не могла причисляться к числу стандартных. Да и сама по себе техника реверсивного гипноза выходила далеко за рамки повседневной обыденности...
Именно с этими мыслями весь привычный мир сегодняшнего дня как-то внезапно перестал существовать, растворившись в непроницаемой темноте, понёсшей через долгую пелену веков...
Самый лучший день - это когда приятное солнце нежно ласкает тебя своими умеренно теплыми лучами, а легкий прохладный ветерок, слегка обдувая свежестью, доводит эту гармонию до совершенства.
Все вокруг веет тишиной безмятежности.
Давид на короткий миг прикрыл глаза, блаженно наслаждаясь неповторимым мигом бытия. Как же всей душой хочется просто застыть в этом моменте под безопасным покровом спокойной вечности... Просто ничего не делать, наслаждаясь жизнью. А именно - самим фактом того, что ты жив... Ведь начинаешь ценить это так сильно, как никогда ничего не ценил.
И никогда ничего не хотелось так сильно, как просто жить - вздохнуть, ещё раз, и ещё... Только бы эти вздохи никогда не прекращались, лишь бы жить. И всей душой начинаешь стремиться к одному: спрятаться или, лучше - убежать. А в самом худшем случае - даже сдаться, лишь бы сохранить себя живым... Умирать - так страшно! А вдруг там просто ничего нет?
Вот перестаёшь дышать - перед глазами темнеет, и больше ничего нет, даже тебя... Ты больше не можешь мыслить, а следовательно не существуешь, словно тебя никогда и не было... Это самое страшное, что можно себе представить - страх небытия. Страшнее уже точно не бывает.
Лучше уж, как рассказывают, оказаться в каком-то горячем озере - там мучаешься, но хоть живёшь... А вдруг и этого нет? А ты просто растворяешься в никуда, словно тебя никогда и не было. И кто бы тебя ни вспоминал - ты об этом не узнаешь, потому что тебя просто не станет.
Твое естество само начнёт искать спасения, и ты не сможешь удержаться от того, чтобы любыми способами сохранить жизнь.
Но, как когда-то говорил Давиду его мудрый наставник:
«Порой, убегая от смерти, шансов выжить гораздо меньше, чем если пойти ей навстречу и дать бой...»
Давид прекрасно понимал, что сейчас именно такой момент.
Если поддаться примитивному, почти животному порыву - уносить ноги изо всех сил от, казалось бы, несметной орды вражеских войск, - шансы выжить кажутся еще более призрачными, чем надежда победить здесь и сейчас, вступив в открытый бой.
Взмыленные кони врагов зловеще фыркали, сдувая собственную пену мощными порывами воздуха из нелепо расширенных ноздрей. Эти огромные боевые скакуны больше напоминали порождения бездны, чем верных и неотъемлемых друзей любого воина.
Люди среди них походили скорее на демонов - яростных, диких, с бледным оскалом, в котором белоснежные, будто ножи, зубы сияли из мрака густых чёрных бород.
Они всё стягивались и стягивались к подножию холма на котором со своим войском стоял Давид...
Их вереница казалась бесконечно длинной...
Как опытному полководцу, ему до одури не хотелось даже приблизительно представлять, сколько противников сейчас приходилось на каждого из его бойцов.
Это смерть... Причем для всех, так как наши враги издревле славящиеся своей жестокостью, попросту не пощадят ни одного воина.
И нет никакой надежды даже на плен - рабов они попросту не берут. Ну что ж! Тогда это - лучший день, чтобы умереть.
И вот он - тот самый знаменательный, судьбоносный момент в жизни Давида. Конечно, не только его, но и всего войска. Этот день решит судьбу каждого из них.
Битва с безжалостным и ранее непобедимым врагом может навсегда прославить их отряд - собранный, по сути, из бесшабашных авантюристов. А после того как они добровольно согласились выйти в открытый бой с этой ужасной ордой... Как их ещё можно назвать?
Войско Давида давно успело занять позиции. А вражеская орда все продолжала прибывать. Его боевой настрой начал сменяться нарастающей тревогой все быстрее и быстрее переходящей в страх, а потом и ужас.
Давид уже понимал, что врагов оказалось в разы больше, чем ему представлялось, и теперь спасти их могло только чудо. В сердце так печально забилась трепетная надежда на это чудесное спасение, но трезвый разум моментально ее прогнал. Бежать было уже некогда и бессмысленно.
Этот инстинкт, необходимый для выживания, ускоряет наши мысли и реакции, а главное - не позволяет нам совершать поступки, которые могут привести к риску потери самой жизни. Причём чем выше этот риск, тем сильнее проявляется страх.
Но это правило действует лишь до тех пор, пока остаётся хоть малейший шанс на спасение. Здесь же шансов не было вовсе, поэтому последние остатки страха - того самого, что ещё минуту назад казался непреодолимым и всепоглощающим, - постепенно выветривались за ненадобностью, освобождая место безумно сильной тоске по жизни. А она, в свою очередь, до предела усиливала и без того мощное желание жить.
Как же сейчас хочется - к любимой, в свой дом у моря, навстречу этому волшебному рассвету. Боже, какой же он был дурак... У него ведь было всё. И самое главное - любовь.
А что ещё, в сущности, нужно в этой жизни?.. Сейчас он отдал бы всё, лишь бы снова оказаться там - дома, рядом с ней, со своей Ненаглядной. Больше ему не нужно было ни людей, ни вещей... ничто не имело значения, кроме неё.
Только лишь она и так навсегда. А ведь любимая всегда так и говорила, что абсолютно ничего ей в этой жизни не нужно... Один лишь он и всё.
Давид всегда считал свою любимую наивной, ничего не понимающей в этой жизни, женщиной. А теперь... Теперь он сам осознал: наивным - а вернее, самым недалёким человеком на свете - был именно он.
- Безумно хочу к ней и жить!
Его разум панически кричал её имя. Звал, как младенец зовёт мать... Только она - и больше никто. Она была его раем, и с ней был весь рай. Но это глупое желание - сложить весь мир к её ногам - могло разрушить их собственный мир: не будет его, и ей самой жить станет незачем.
Но сделанного уже не воротишь и все, что оставалось сейчас Давиду - это продать свою жизнь и жизнь собратьев подороже.
Несмотря на трагический ход событий, они всё ещё оставались сильным, хорошо подготовленным и, как оказалось, способным идти до конца войском. Они свято верили в своего предводителя - настолько, что даже теперь, перед лицом неминуемой гибели, не хотели принять её наступление.
От этого стало ещё тоскливее, но в тот же миг эта печаль сменилась сильной, праведной злобой на врага - за его многочисленность, свирепость и, главное, беспощадность, из-за которой им всем теперь предстоит лишиться жизней. Что ж, значит, врагу - а точнее, тем немногим, кто выживет после поголовного уничтожения их армии - придётся навсегда запомнить последствия своей неоправданной жестокости.
Давид громогласно обратился к своему войску:
- Сегодня нам предстоит сражаться с яростью, которой мы ещё не знали! Враг не претендует на нашу свободу - он не берёт пленных. Им не нужны наши земли - это мы ступили на их территорию. Всё куда страшнее: они хотят отнять у нас самое ценное, что у нас есть - наши жизни. Они убьют нас там, где мы бы их пощадили! Так отомстим же им за наши смерти - и за смерти всех, кто раньше становился у них на пути! У нас только один шанс выжить - унести с собой столько этих головорезов, чтобы и сосчитать было невозможно! Так сделаем же это!
Все эти, казавшиеся бесконечной вереницей бессмысленности тренировки, заставили воинов поверить в своего предводителя почти как в Бога. И когда на рассвете они неожиданно наткнулись на большой отряд противника - сумели разгромить его вчистую, не потеряв ни одного человека.
Большая часть напавших, естественно, захлебнулась под шквалом стрел. Тем же, кто успел добежать до первых рядов, в последний миг преградила путь стена плотно сомкнутых щитов.
Из-за этих щитов методично и точно били сразу два ряда воинов, вооружённых длинными копьями. Нападавшие продолжали падать - от метких стрел, летящих с высоты задних рядов кавалерии, и с боков, от подоспевших фланговых лучников. Впрочем, тут лучниками были практически все: в этом войске не было ни одного, кто не умел бы точно попадать по быстро движущейся цели.
Каждый из этих воинов, и все они вместе, безоговорочно признавали мудрость и стратегическое чутьё своего командира - того самого, кто уже не раз спасал им жизнь.
И вот теперь, стоя перед судьбоносным выбором, становилось по-настоящему страшно. Потому что ты - именно на той самой, пожалуй, важнейшей развилке своей жизни. И от твоего решения зависит не только твоя собственная судьба, но и судьбы всех бойцов твоего отряда. А вместе с ними - судьбы тех, кто их любит, кто их ждёт, кто без них уже не сможет быть прежним.
Ведь за каждым солдатом - целый мир. Мир людей, для которых его отсутствие будет равносильно утрате целой Вселенной.
Страх - один из сильнейших спасительных инстинктов, сопоставимый разве что с инстинктом продолжения рода и защиты потомства. Если бы не эти три глубинные программы, вложенные в нас самим Творцом, все разумные формы жизни вымерли бы, пожалуй, на самой заре своего существования.
Эта досконально проработанная программа сама диктует нам необходимый для продолжения существования порядок действий, в подавляющем большинстве случаев сводящийся к простому бегству (которое не зря является самым первым из рефлексов, подсознательно срабатывающих в случае опасности практически у всех представителей любой разумной формы жизни).
Из всех возможных разумных чувств самым сильным, без сомнения, является страх. Именно он чаще всего расставляет всё по своим местам - как пытается сделать и сейчас, безапелляционно диктуя порядок действий, сводящийся лишь к одному варианту: поспешному, спасительному бегству.
Но Давид стоял сейчас во главе войска не просто так. Он обладал чем-то большим, чем заурядный человек, ведомый одной лишь логикой и инстинктами.
Он знал: его ведёт сам Господь. Давид обладал силой воли, необходимой, чтобы преодолеть тот самый страх, который свойственен каждому мыслящему существу.
Страшно и больно - всем. Без исключения. Но чтобы стать героем, нужна сила духа. А без неё невозможно преодолеть даже такие простые, но всепоглощающие чувства, как страх и боль.
Собрав всю волю в кулак, Давид приказал лучникам взять вражеское войско на прицел. Первым принципом его муштры было обязательное разделение выпуска стрелы на два этапа: первой командой - прицелиться, второй - стрелять. Это исключало панику и хаотичную стрельбу, когда солдат расстреливал весь колчан, не целясь.
Практически каждая стрела без промаха поражала цель - результат долгих и упорных тренировок, которым предавалось всё войско при любой возможности. Давид ввёл общее правило: луком должен владеть каждый - от лучника до мечника, от копейщика до всадника. Даже кавалерия обучалась стрелять на скаку, чтобы перед ближним боем успеть уничтожить не одного, а десяток врагов.
Лучники, размещённые в тылу, вели обстрел сверху, используя возвышенность, предоставленную рельефом местности. Его войско заняло вершину крутой песчаной дюны, что стало решающим: подъём по ней замедлял наступление, враги карабкались вверх под шквалом стрел, каждая из которых либо убивала, либо калечила, нарушая строй.
То, что поначалу казалось им лёгкой прогулкой, недостойной даже гордости, стремительно превращалось в настоящий ад.
Крутизна дюны тормозила атаку так сильно, что ноги, вязнув в песке, едва передвигались. С каждым шагом воины под тяжестью доспехов, щитов и оружия всё больше выдыхались. Щиты не прикрывали всё тело, и при такой медленной скорости ноги и плечи становились лёгкой мишенью - попадания по ним, как правило, были точными с первой же стрелы. Поражённые воины теряли равновесие и срывались вниз, увлекая за собой тех, кто шёл следом.
Этот эффект лавины усиливала тяжёлая броня: от стрел она почти не спасала, но заметно замедляла подъём и придавала каждому падающему ускорение, превращая его в живой снаряд. Он сшибал тех, кто шёл позади, ломал ноги, вносил хаос.
И даже если само падение, по счастливой случайности, не становилось смертельным, то щит, вырванный из рук, раскрывал спину. А спина - уязвима. А стрелы - безжалостны. И любое такое падение почти наверняка оказывалось последним.
Так началась их гибель - неудержимая, словно стихия. И чем яростнее они карабкались вверх, тем беспомощнее выглядели внизу, срываясь один за другим - как будто сама земля отвергала пришедших завоевателей.
А Давид в это время уже шёл со своим войском по бескрайним пескам пустыни, устилавшей эти никем прежде не покорённые земли. Никем - как полагал он сам, и в эту уверенность словно поднимался каждый порыв ветра, каждый благоволящий знак в самой ткани событий.