Ангел моего забвения

Я слишком долго жил с болью, которую никто не видел. А теперь мне наконец позволено просто закрыть глаза.
- Тэйюн

Я медленно открыл глаза, и первое, что пришло в голову, - это тихий, почти беззвучный вопрос, который повис в пустоте моего сознания: Это конец? Воспоминания таяли одно за другим, будто их смывала невидимая волна, оставляя после себя лишь зыбкую дымку - обрывки лиц, звуков, запахов, которые уже через мгновение исчезали бесследно. Моя душа, казалось, окончательно умирала - я чувствовал это каждой клеткой, каждой частицей своего существа, которая медленно отсоединялась от той жизни, что была у меня когда-то. Но перед глазами, вопреки угасанию, вдруг ярко и отчётливо всплыло одно лицо. Оно было заметным - не резким, не кричащим, но таким тёплым и знакомым, что сердце сжалось от невыносимой тоски.

Матушка.

Я помню её изящное лицо с мягкими, словно выточенными из слоновой кости чертами, её роскошные волосы, которые струились светлым водопадом по плечам, и её удивительно тёплые руки - те самые руки, которые я мог узнать среди тысячи, даже не видя их, а просто чувствуя их прикосновение. Помню, как она осторожно проводила ладонью по моим волосам, едва заметно улыбаясь - той тихой, сокровенной улыбкой, которая была предназначена только мне. В её прикосновениях было что-то такое родное и спокойное, будто рядом с ней мне никогда не могло угрожать ничто в этом мире. Даже сейчас, когда я стоял на грани между жизнью и вечностью, её образ пронзил меня насквозь, заставив забыть о боли и о том холоде, что сковал моё тело.

Эта женщина, появившаяся в моих воспоминаниях так внезапно и так ярко, была моей матерью. Её звали Лавиния.

Она была прекрасна - не только своей внешностью, но и самой своей сущностью. Потому что Лавиния действительно была ангелом. Не метафорически, не в переносном смысле, а по самой своей природе - её белоснежные крылья, светлая душа и неземная сила были частью её естества. Она словно была создана из самого света, и даже её присутствие оставляло после себя ощущение тепла и покоя, которое разливалось по комнате, как мягкий утренний свет сквозь тонкие занавески. Для меня она была не просто матерью. Она была моим первым домом, моей защитой и самым светлым воспоминанием детства, которое я унёс с собой сквозь годы боли и потерь.

Но вместе с её любовью мне досталось и нечто большее - её сила. Та самая сила, которую я носил в себе как благословение и проклятие одновременно, как дар, за который пришлось платить такую высокую цену.

Я помню день, когда мне было всего лишь семь лет. Мой настоящий отец, Азарель, человек строгий и всегда отстранённый, вдруг подарил мне игрушки - много, целую гору, так много, что я даже не успел их пересчитать. Я был счастлив тогда, думаю, любой ребёнок на моём месте пришёл бы в восторг от такого внимания со стороны сурового отца, который редко проявлял свои чувства к нам, сыновьям. Я до сих пор не помню, чем заслужил его подарок - возможно, просто случайностью, возможно, каким-то мимолётным жестом, который показался ему достойным награды. Но несмотря на его отстранённость, на его холодные взгляды и редкие похвалы, я очень его любил. Это была детская, безусловная любовь - та, что не требует оправданий и не ищет причин.

Тогда, играя в саду с новыми игрушками, я не заметил, как ко мне подошёл Раэми. Он был очень зол - я видел это по его глазам, по тому, как сжались его челюсти, как напряглись плечи. Ему не давала покоя мысль, что игрушки подарили мне, а не ему. Он считал себя обделённым, обойдённым вниманием, и его ревность переросла в глухую, холодную ярость. Помню, как он схватил одну из игрушек и сломал её прямо на моих глазах, с силой швырнув обломки в меня. Осколки застучали по моей одежде, по лицу, оставляя мелкие царапины, а он продолжал это делать снова и снова - крушил, ломал, бросал, словно пытаясь разбить не просто безделушки, а само моё счастье. Мы всегда не ладили с ним, хотя причины этой вражды я так и не знал. Она жила в нас молча, как тлеющий под пеплом уголь, готовая вспыхнуть при малейшем дуновении.

Я долго плакал после того дня - один в саду, среди обломков своих разбитых игрушек, среди тишины, которая давила на плечи тяжелее любых слов. И тогда меня нашла мама. Она появилась бесшумно, как свет в тёмной комнате, и нежно обняла меня, прижимая к своей груди. Её голос, тёплый и ласковый, прошептал мне, что Раэми ушёл, что он больше не причинит мне боли, и я поверил ей - поверил, потому что она никогда не лгала мне. Я чувствовал её дыхание на своей макушке и знал, что в этот момент мир вокруг меня снова становится безопасным.

Моё сознание, которое всё это время держалось на грани реальности, окончательно помутнело. Последнее, что я увидел, когда тьма начала сгущаться вокруг меня, - это торжествующее лицо Раэми. Он стоял где-то на краю моего зрения, и на его губах играла холодная, победоносная улыбка, от которой у меня внутри всё леденело. Моё тело, ещё минуту назад такое тяжёлое и больное, вдруг почувствовало последний раз - его рука сжала мои волосы, рванула вверх, и я услышал его голос. Он что-то говорил, кричал, но слова уже не достигали моего сознания - они тонули в шуме, в звоне, в пустоте, которая стремительно заполняла меня изнутри.

А потом я увидел свет. Он был повсюду - мягкий, тёплый, безмятежный, заливающий всё вокруг чистым сиянием. Небеса? - пронеслось в моей голове обрывком мысли. Но вместо того чтобы исчезнуть во тьме, я начал чувствовать своё тело - слабо, едва ощутимо, но с каждой секундой всё отчётливее. Я пошевелил пальцами, затем рукой, затем попробовал приподняться. Я опустил взгляд на свои руки и застыл - они были крошечными. Маленькими детскими ладошками с короткими пальцами и едва заметными ямочками на сгибах. Я стал ребёнком? Неужели это правда?

Я сделал шаг вперёд, ступив на облака. Они были мягкими и упругими под моими ногами, словно я шёл по пушистому ковру. Я зашагал по этой бесконечной белизне, не совсем понимая, где я и что происходит. Мысли в моей голове были лёгкими и несвязными - я уже не помнил ничего плохого, словно мой разум сам собой вернулся в детство, очищенный от всей той грязи, боли и потерь, что я пережил. Я смотрел на облака вокруг и чувствовал себя так, будто только что проснулся после долгого, тяжёлого сна.

Я долго брёл по облакам, пытаясь разглядеть хоть кого-нибудь знакомого в этой бескрайней белизне. Но вокруг простиралась лишь пустота - ослепительно яркий свет заставлял щуриться и прятать взгляд, а тишина была настолько глубокой, что я слышал лишь собственное дыхание и биение своего маленького сердца. Казалось, здесь не существовало ни горизонта, ни времени - только мягкие облака под ногами и бескрайнее сияние вокруг, которое окутывало меня, словно тёплое одеяло.

Я опустил голову, решив хотя бы понять, где нахожусь, и в этот миг замер.

Я увидел себя.

Мои волосы стали почти белоснежными - мягкие, светлые пряди падали на лоб и закрывали часть лица, делая меня похожим на ангела с тех старых картин, что висели в церквях. Кожа казалась необычайно бледной, словно сама впитала окружающий небесный свет, и на щеках проступал лёгкий румянец, придающий моему лицу почти кукольную беззащитность. Мои глаза, едва видимые из-под волос, выглядели непривычно ясными и живыми - в них больше не было той печали, которую я носил в себе годами. На мне была белоснежная одежда, совсем не похожая на ту, что я носил при жизни. Рубашка с высоким воротником была украшена множеством аккуратных рюш, а поверх неё лежал широкий тёмно-синий бант, завязанный у самой шеи. Рукава были длинными и пышными, собранными у запястий, а тонкие складки ткани придавали всему наряду почти церемониальный вид. Белая одежда сливалась с облаками, делая меня почти невидимым на их фоне, а за моей спиной расправлялись огромные белые крылья - каждое перо было идеальным, мягко светящимся изнутри.

Я медленно коснулся их рукой, проведя дрожащими пальцами по гладким перьям. Они были настоящими. Тёплыми, живыми, послушными каждому моему движению. Моё сердце пропустило удар, и в этот момент в памяти всплыли слова, которые нам когда-то говорили на уроках. После смерти ангелы попадают на небеса, сохраняя разум и тело того возраста, в котором они были по-настоящему счастливы. Я помню, как тогда едва ли задумывался над этим - эти слова казались чем-то далёким, почти сказочным, чем-то, что никогда не коснётся меня лично. Но теперь я стоял посреди этих бесконечных облаков, смотрел на своё новое отражение и постепенно понимал смысл этих слов. Я вернулся туда, где когда-то был счастлив.

Мои губы задрожали.

Я опустил голову, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства, но слёзы всё равно сорвались с ресниц. Одна за другой они скатывались по щекам, исчезая в белом облачном тумане, оставляя на лице мокрые дорожки. Я закрыл лицо ладонями и впервые за долгое время позволил себе плакать - не сдерживаясь, не заставляя себя молчать, а просто давая волю той боли, что копилась во мне целую вечность. Мои плечи вздрагивали от рыданий, и я чувствовал, как внутри меня понемногу освобождается место для чего-то нового.

И вдруг я почувствовал, что кто-то обнимает меня. Тихо, мягко, с той нежной осторожностью, которую невозможно спутать ни с чем. Это была мама - она обнимала меня со спины, прижимаясь щекой к моей макушке. Я почувствовал её тепло, её дыхание, её знакомый запах, от которого у меня сжалось сердце до боли. Я расплакался ещё сильнее, развернулся и прижался к ней, спрятав лицо в её одежде, чувствуя, как её руки гладят меня по спине, по волосам, как она баюкает меня, как в те далёкие дни, когда я был совсем маленьким и мир был таким простым. А после я лежал у неё на коленях, свернувшись калачиком, и она склонялась надо мной, касаясь моего лба мягкими пальцами.

Её голос, тихий и спокойный, словно мелодия колыбельной, прошептал прямо в моё ухо:

- Закрой глаза, не бойся. Монстр ушёл, он убегает, а твоя мама здесь.

Я закрыл глаза, чувствуя, как её ладонь продолжает гладить мои волосы, как её присутствие заполняет всю пустоту вокруг. И впервые за долгие-долгие годы я почувствовал себя в полной безопасности.