Ангел моего забвения

Пусть мой последний вздох станет твоим первым шагом к свободе.
- Тэйюн

Секунда - и он протянул пальцы к моему сердцу. Я видел, как его рука движется сквозь воздух, как кончики его пальцев касаются моей груди, и я почувствовал, как холод проникает внутрь, пронизывает кожу, мышцы, рёбра, добирается до самого центра, до того места, где билось моё сердце. Он прошептал что-то - тихо, почти беззвучно, но я слышал каждое слово. Это уже не имело значения. Слова были просто звуками, просто вибрацией в воздухе. Важно было только то, что он делал. Раэми дьявол. Самый настоящий. Я всегда знал это. Всегда чувствовал в нём ту тёмную, холодную пустоту, которая не могла быть у человека. И сейчас, когда его пальцы сжимались вокруг моего сердца, я знал - он давно ждал этого момента.

- Последние слова? - проговорил он, улыбаясь, и его глаза смотрели прямо в мои. В них не было ни капли сомнения, ни капли жалости. Только торжество. Только наслаждение моментом.

Я смотрел на него, и вдруг внутри меня всё стихло. Исчез страх, исчезла боль, исчезло всё, кроме одной мысли - она в безопасности. А всё остальное уже не имело значения.

Я почувствовал острую боль в груди. Она была не физической - она была глубже, она ломала не тело, а душу. Она обнажала каждую трещину, каждый шрам, каждую тайну, которую я прятал годами. Проклятие, которое он наложил на меня, не просто убивало моё тело - оно выворачивало меня наизнанку, показывая мне всё, что я пытался забыть. И я осознавал это. Я осознавал каждую секунду, каждое мгновение этой боли. Но я не кричал. Я не молил о пощаде. Я просто стоял и смотрел на него.

- Я никогда не желал тебе зла, - произнёс я, и голос мой был тихим, но твёрдым. Я чувствовал, как внутри меня что-то обрывается, но я продолжал говорить. - Ты решил, что мы враги с рождения. Ты сам создал эту войну в своей голове. Ты сам выбрал этот путь.

Я посмотрел на него, и на моих губах появилась улыбка. Настоящая, искренняя улыбка, которую я не дарил ему никогда. Потому что сейчас, в этот последний момент, я не хотел уходить с ненавистью. Я хотел уйти с миром. Хотя бы с этим.

- Я всегда равнялся на тебя как на старшего - продолжил я, и голос мой дрогнул, но я заставил себя договорить. - Ты был тем, кого я уважал. Но всё так получилось, и виной этому ты и твоя зависть, Раэми.

Я прикрыл глаза. Всё. Это конец.

Я чувствовал, как тело становится тяжёлым, как сознание начинает уплывать, как мир вокруг теряет свои очертания. Но вдруг сквозь пелену уходящей реальности я услышал голос. Чужой. Знакомый. Назойливый.

- Эу, Тэй, ты меня слушаешь вообще?

Что это за голос? Я попытался открыть глаза, но не мог. Я не чувствовал своего тела, не мог говорить. Это воспоминания? Сон? Моё сознание металось между явью и прошлым, и я не понимал, где я.

- Ты че, завис? - произнёс голос, и я узнал его. Ян.

Я почувствовал, как что-то внутри меня дёрнулось, как будто я возвращаюсь назад, в то время, когда всё было проще. Я жил этим днём. Я помнил его. Помнил, как стоял на солнце, как ветер шевелил волосы, как Ян толкнул меня в плечо.

- Не завис, - услышал я свой собственный голос. Он звучал молодо, легко, без той тяжести, которая давила на меня сейчас. - Че хотел-то?

- Я вчера с Юной гулял, - сказал Ян, и в его голосе слышалась усмешка. - Она мне про какой-то бред рассказывала. Мол, люди, когда умирают, видят последние минуты, когда человек был счастлив! Если я умру, то ты обязательно будешь в этих минутах!

Ян толкнул меня в плечо, и я почувствовал тепло его руки. Тогда это казалось просто шуткой. Просто очередным бредом, который придумала Юнария. Я уже и забыл, как звучит её настоящее имя.
Юна. Прошу тебя, позаботься об Асами.

- Идиот, - произнёс я тогда. Я думал, это очередной бред, очередная её фантазия.

А потом я услышал другой голос. Тот, который я помнил лучше всего.

- Это мне? Спасибо!

Я открыл глаза и увидел её. Асами. Ей было всего пятнадцать, и она держала в руках мыльницу. Мою мыльницу. Ту самую, которую я подарил ей тогда. Я помнил этот день. Помнил, как долго выбирал её, как хотел, чтобы она ей понравилась, как боялся, что она не примет её.

- Не благодари, - произнёс я тогда. Я старался звучать холодно, старался скрыть то тепло, которое разливалось в груди.

- Как же? Это ведь твой подарок! - сказала она, и в её глазах светилось столько счастья, что у меня перехватило дыхание. - Я буду беречь его и всегда благодарить тебя за него!

Она обняла меня. Тогда всё было хорошо. Она всё помнила. Мы были вместе.

Я чувствовал, как её руки сжимаются вокруг меня, как её тепло проникает в моё сердце. Тогда я думал, что это просто момент. Просто маленькая сцена в череде других. Но сейчас, стоя на пороге смерти, я понял - это был один из тех моментов, которые определяют всю жизнь. Она и вправду сохранила эту мыльницу. Я так рад. Я хотел, чтобы она помнила. Хотел, чтобы она знала, что я не монстр. Что Раэми лжёт.

Единственное моё желание - чтобы она осознала. Чтобы она поняла, что я старался ради нас. Что ноша была слишком тяжелой для меня, что я не справился, что я подвёл её. Прости меня, прошу. Прости.

Мои воспоминания теряются. Я не понимаю, как прожил эти дни. Был ли я счастлив? Я смотрел на неё, на её улыбку, на её глаза, и я знал ответ. Думаю, да. Наблюдать за ней - это уже было для меня счастьем. Даже если издалека. Даже если она не знала. Даже если я никогда не говорил ей об этом.

Я закрыл глаза. В последний раз я видел её лицо - пятнадцатилетнюю, с мыльницей в руках, с улыбкой, которая могла осветить весь мир. И я улыбнулся.

Я ухожу спокойно. Потому что она в безопасности. Потому что она была моим счастьем.

С раннего детства мы были вместе. Я помню её маленькой, с растрёпанными волосами и черными, милыми глазами, в которых отражался весь мир. Она всегда была такой - живой, искренней, непосредственной. Я всегда знал, что небеса дали мне второй шанс, и я всё время благодарил их за это. За то, что она появилась в моей жизни. За то, что я мог быть рядом с ней. За то, что мог наблюдать, как она растёт, как меняется, как становится той, кем стала сейчас. Я благодарил судьбу каждый день, каждую секунду, каждое мгновение, проведённое рядом с ней.

Сеул. Шумный, большой, вечно спешащий город. Тот, который никогда не был мне родным. Как и для всех нас, наверное. Мы все были чужими в этом мегаполисе, но никто не помнил об этом. Никто, кроме меня. Это и была моя ноша - помнить обо всём. Помнить, откуда мы пришли. Помнить, что мы были другими.

Мы родились в богатых семьях. Наши отцы вели дела вместе, наши матери дружили, устраивали чаепития и обсуждали последние новости света. Мы часто виделись - на семейных ужинах, на светских мероприятиях, на летних каникулах, которые проводили вместе. Наши дома стояли по соседству, и я помню, как бегал к ней через сад, чтобы позвать гулять. Я всегда заботился о ней. Был открытым и весёлым, но со временем мне пришлось забыть о своих настоящих качествах. Пришлось надеть маску холодности и отстранённости, потому что только так я мог защитить её. Только так я мог уберечь её от той тьмы, которая надвигалась на нас.

Наша юность проходила в компании. Мы были четвёркой - я, Ян, Юна и Асами. Неразлучные, как пальцы на одной руке. Помню, как мы бежали вчетвером в школу. Это было в день, когда шёл сильный ливень - не просто дождь, а настоящий потоп, когда небо разверзалось и вода лилась стеной. Уроки закончились, а мы стояли у входа, глядя на серую пелену, и понимали, что водители уже ждут нас у ворот. Но мы не хотели ехать. Мы хотели свободы.

И тогда мы с Яном переглянулись, и без слов поняли друг друга. Мы схватили рюкзаки девочек и подняли их над головами, создавая подобие навеса. Юна и Асами побежали под этим импровизированным укрытием, а мы, мокрые до ниточки, бежали рядом, смеясь и крича что-то бессвязное. Вода стекала по нашим лицам, по волосам, по одежде, но мы не чувствовали холода. Мы чувствовали только радость. Свободу. Единство. Мы сами так захотели. Мы сбежали от водителей и решили побегать под дождём, потому что это был наш бунт против правил, против ожиданий, против всей этой чопорной жизни, которая была нам навязана.

Мы с Яном были на класс старше девочек. Но мы всё равно умудрялись убегать от учителей вместе, прятаться на крыше, прогуливать уроки и проводить время так, как нам хотелось. Мы были командой. Мы были семьёй, которую мы сами выбрали. И мы знали, что никто и ничто не сможет нас разлучить.

Наша первая поездка в Пусан была абсолютной радостью для всех. Мы закончили среднюю школу, и наши родители решили отпустить нас в этот город - на море, на солнце, на свободу. Это было наше первое путешествие без взрослых, наша первая настоящая независимость. Мы веселились на песке, строили замки, которые тут же смывали волны, бегали по берегу, оставляя следы на мокром песке. Мы устроили пикник прямо на пляже, расстелив плед и разложив еду, которую купили в местной лавке. Мы смеялись, болтали, смотрели на закат, который окрашивал небо в розовые и золотые тона. Мы были счастливы. По-настоящему, беззаботно, по-детски счастливы.

Именно тогда она и решила снять меня на свою мыльницу. Ту самую, которую я подарил ей. Она уже успела оклеить её разными стразами и стикерами - яркими, блестящими, такими же, как она сама. Она подбежала ко мне с этой камерой в руках, и я увидел в её глазах тот озорной огонёк, который всегда появлялся, когда она задумывала что-то шаловливое.

- Стой, не двигайся! - крикнула она, поднимая мыльницу. - Я хочу запомнить тебя таким!

Я тогда смущался. Отвёл взгляд, попытался отвернуться, но она продолжала снимать. Она бегала вокруг меня, ловя каждый мой жест, каждую улыбку, каждый взгляд. Я слышал, как щёлкает затвор, как она смеётся, как говорит что-то, чтобы я улыбнулся. Я не знал, куда деть руки, куда смотреть, как стоять. Я был неуклюжим, неловким, но она продолжала снимать. Для неё это было важно. Для неё это было воспоминание, которое она хотела сохранить.

А потом она остановилась и посмотрела на экран. Я подошёл ближе и заглянул через плечо. На маленьком дисплее мыльницы было видно моё лицо - но только на мгновение. Потом из-за спины кто-то прошёл, и тень закрыла кадр. На видео я был почти не виден. Только смутный силуэт, который терялся в темноте наступающего вечера. Только контур, который мог быть кем угодно.

Мы пожали плечами и рассмеялись. Это было неважно. Главное - сохранилось воспоминание. Но только у меня. Только в моей памяти, которую никто не мог стереть.

Я смотрел на неё тогда, на её улыбку, на её глаза, на то, как ветер шевелит её волосы, и думал: «Я запомню этот момент навсегда. Даже если никто другой не вспомнит, я буду помнить. Я буду хранить это в своём сердце. Потому что это мгновение - настоящее. И оно только моё».
Когда мне снова исполнилось восемнадцать лет, наш старинный особняк, погружённый в вечерние сумерки, превратился в средоточие роскоши и всеобщего внимания. Отец, как всегда, стремился к безупречности - он не просто устраивал приём, он создавал спектакль, где каждая деталь должна была сверкать и поражать гостей. Весь дом гудел лихорадочным предпраздничным ульем: слуги бесшумно скользили по коридорам, их руки бережно несли подносы с хрупким хрусталём, который переливался в мягком свете люстр; из кухни доносился звон посуды и приглушённые команды поваров, творивших на огне гастрономические шедевры; садовники, словно скульпторы, в последний раз касались зелёных изгородей и расставляли по саду каскады живых цветочных композиций, чтобы каждый уголок утопал в благоухании.

На этот вечер были званы все, чьи имена имели вес в городе, - сановитые политики с холодными цепкими взглядами, магнаты, привыкшие решать чужие судьбы одной подписью, аристократы, хранящие за вежливыми улыбками старые интриги. Среди этого блестящего сборища я особенно ждал семью Юны - Яна и, разумеется, Асами. Сама мысль о том, что она будет здесь, заставляла воздух вокруг меня казаться плотнее, а каждый миг ожидания - томительнее. Я уже видел этот вечер в своём воображении: её улыбку, свет в глазах, смех, который мог заглушить любой шум бала. Я хотел, чтобы эта ночь стала нашей, чтобы она запомнила каждую секунду, каждое моё слово, каждый взгляд, который я мог украдкой бросить на неё сквозь толпу гостей.

Я стоял у парадного входа, облачённый в безупречный костюм, и встречал прибывающих гостей с церемонной улыбкой. За моей спиной раскинулся сад, превращённый в сказочное пространство: газоны, расчерченные с геометрической точностью, рассыпались изумрудным ковром; фонтаны били струями, которые в свете только что зажжённых гирлянд дробились на тысячи искр; повсюду мерцали тёплые огни, пронизывающие сумерки своим мягким сиянием.

Вокруг раздавались голоса, смех, звон бокалов - всё дышало безмятежностью. Я пожимал руки, обменивался приветствиями, говорил нужные слова в нужные моменты, но внутри меня, вопреки логике, росла глухая смутная тревога - необъяснимое чувство, похожее на покалывание под кожей, на дрожь, которая начиналась где-то глубоко в груди и не давала покоя.

А затем я почувствовал это отчётливо - чуждое вторжение. Воздух вдруг стал плотнее, в нём появился едва уловимый, почти неуловимый привкус, запах чего-то чужеродного, что не вписывалось в праздничный вечер. Я поднял взгляд к парку, где среди густых крон мелькнули две быстрые тени. Близнецы Рио и Рен. Я узнал их мгновенно - этих мальчишек, выросших в тени Раэми, его послушных псов, его рук, его оружия. Тех, кого он приютил и воспитал для одного-единственного дела - выполнять самые грязные приказы. Они возникли там, на границе света и тьмы, и мне не нужно было сомневаться, зачем они пришли. Я знал, чья воля вела их, и холодный пот выступил на моём лбу.

Я бросился бежать к особняку, не чуя под собой ног. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, и единственное, что стучало во мне громче него, - это мысль: «Успеть, успеть, успеть». Я мчался сквозь вечер, не разбирая дороги, и тот миг, когда я оказался перед фасадом, врезался в мою память навечно, как раскалённое клеймо.

Ещё секунду назад передо мной стоял особняк - величественный, безупречно знакомый до каждой трещинки в камне, до каждого блика, отражавшегося в его тёмных окнах. Я знал его лучше собственного дыхания, каждый изгиб коридора, каждый скрип половиц. Но в одно мгновение всё это превратилось в ад. Вспышка, и фасад охватило пламя. Огонь взметнулся вверх с яростным рыком, будто из подземелий вырвалась сама стихия. Языки пламени жадно лизали стены, оставляя на них чёрные копоть и трещины, впивались в стёкла окон, отчего те со звоном лопались и осыпались осколками. Рёв горящего дерева смешивался с гулким шипением - звуки сливались в один оглушительный оркестр разрушения. Густой едкий дым чёрными клубами выползал из окон и дверей, заполняя воздух удушливой пеленой, заставляя горло сжиматься в спазме, глаза слезиться, а в лёгкие проникал тот самый запах - запах гари, который я ненавидел, потому что он всегда был предвестником потерь.

Я застыл на месте, будто прикованный к земле. Мои ноги отказывались подчиняться, воздух застрял в груди - я пытался вдохнуть, но лёгкие сжимались, отказываясь принимать этот проклятый дым. Перед глазами стоял один-единственный образ: особняк, объятый пламенем. И Асами. Она была там, внутри этого пылающего ада.

Мысль о ней пронзила меня холодом, который не имел ничего общего с вечерней прохладой. Это был ледяной, липкий ужас, пробравшийся под кожу и остановивший саму кровь в жилах. Страх за её жизнь затмил все инстинкты, все голоса рассудка, вопившие об опасности. Я не думал о себе, о том, что могу не выбраться, что могу сгореть заживо в этом огне. Я видел только её лицо, её глаза, я мысленно бежал к ней сквозь стены пылающего дома. Пламя отражалось в моих зрачках, пожирая всё, что мне было так дорого и знакомо - стены, за которыми прошло моё детство, двери, за которыми я когда-то ждал её улыбку.

- Асами...

Её имя сорвалось с моих губ едва слышным, сорванным шёпотом - хриплым, оборванным, потерявшимся в грохоте бушующего огня. Входная дверь уже горела, и я понимал: войти через неё невозможно. Но она была внутри. Там, где сейчас трещало и рушилось всё, что я знал.

Я должен был бежать, прорываться, бить стёкла, лезть в огонь, делать хоть что-то. Но несколько секунд - бесконечных, словно часы, - я стоял, задыхаясь от собственного бессилия и страха, смотря, как пламя всё плотнее смыкает кольцо вокруг человека, которого я боялся потерять больше собственной жизни. Внутри меня всё оборвалось, сердце пропустило удар, и в это мгновение я понял: есть только один способ спасти её. Один способ уничтожить этот кошмар, который мог разрушить всё.

И я сделал то, что не имел права делать. То, за что небесный закон сулил мне расплату. Я не колебался ни секунды. Я стёр память всем, кто видел пожар. Всем гостям с их застывшими ужасом лицами, всем слугам, садовникам, музыкантам - всей этой толпе, которая стояла с открытыми ртами, наблюдая, как наш дом пожирает пламя. Я стёр всё. Даже её. Даже Асами.

Я сосредоточился, чувствуя, как моя сила - тягучая, вязкая, почти осязаемая - выливается из меня, разливаясь в воздухе, касаясь каждого присутствующего. Я видел их лица - застывшие, оцепеневшие, их глаза стекленели одно за другим, и воспоминания таяли в них, как утренний туман от первого луча солнца. Ужас исчезал с их лиц, сменяясь пустотой. Я копался в их сознании, стирая всё лишнее, и наконец добрался до сознания Асами.

Я увидел это её глазами: испуганное лицо, отражённое в огне; её руки, дрожащие, сжимающие подол платья; её шаги назад, вглубь комнаты, где пол уже начинал дымиться. И перед ней - эти двое. Рио и Рен. Они кричали друг на друга, забыв о ней, о своей миссии, увлечённые глупым спором:

- Рио, идиот! Я должен её украсть! - Рен кричал срывающимся голосом, в котором звучала истерика.

- Мне господин больше доверяет! - отвечал Рио, его голос кипел от злобы.

Они играли со своей силой, швыряя огненные шары друг в друга, забыв, зачем их послали. Их ребяческая ссора едва не стоила ей жизни. И в этом хаосе, в этом бессмысленном соперничестве, решалась судьба Асами.

Я выплеснул в тот миг столько энергии, что само пространство вокруг меня содрогнулось - воздух загустел, вибрируя на грани разрыва, и невидимая волна ударила по близнецам с такой сокрушительной мощью, что их просто вышвырнуло из особняка, как щепки, подхваченные ураганом. Они даже не успели осознать, что произошло: их лица, ещё секунду назад искажённые злобой и азартом, вытянулись в недоумении, а тела, кувыркаясь в воздухе, пролетели сквозь пламя и исчезли где-то в темноте парка, оставив после себя лишь короткий, оборванный вскрик. Я не дал им ни шанса вернуться - моя воля сжалась стальным кулаком, и они исчезли из моего поля зрения, отброшенные прочь, как ненужные игрушки, которые больше никогда не посмеют приблизиться к ней.

Но на этом я не остановился. Огонь всё ещё пылал, пожирая фасад с ненасытной жадностью, и каждая секунда промедления означала новые разрушения. Я собрал остатки силы, чувствуя, как она вытекает из меня широкими, горячими потоками, пронизывая каждую частицу воздуха вокруг. Я сосредоточился на особняке - на каждом камне, на каждом куске обугленного дерева, на каждой трещине, которую оставило пламя. Моё сознание охватило всё здание целиком, как сеть из тончайших нитей, и я начал обратный отсчёт. Я приказал времени и материи подчиниться. Я вернул дому его прежний облик.

Сначала пламя, только что яростно ревущее, стало затихать - оно сжималось, сворачивалось, будто его втягивало обратно в небытие. Языки огня, ещё мгновение назад лизавшие карнизы и стёкла, дрогнули, поблекли и погасли, оставляя после себя лишь лёгкое марево горячего воздуха. Чёрная копоть на стенах начала светлеть, отшелушиваться и исчезать, обнажая нетронутую белизну камня. Треснувшие окна срастались заново - я видел, как осколки, разлетевшиеся по земле, словно по команде поднимаются в воздух, возвращаются на свои места и сплавляются в цельные гладкие стёкла, в которых снова отразился вечерний свет гирлянд. Деревянные двери, которые уже превратились в груду обгоревших щепок, восстанавливались из праха: волокна переплетались, уплотнялись, принимали прежние формы, покрывались свежей краской и лаком, будто ничего не случилось. Дым рассеивался, растворяясь в воздухе без следа, а вместе с ним уходил и запах гари, сменяясь привычным ароматом цветущих садов и старого дерева.

Я шёл по территории особняка, и за моей спиной дом возвращался к жизни. Я чувствовал каждую восстановленную деталь: как полы в зале затягиваются паркетом, как люстры снова загораются мягким золотистым светом, как картины на стенах встают на свои места, а скатерти на столах расправляются сами собой. Сад, тронутый копотью и дымом, тоже возрождался: обгоревшие листья на кустах зеленели заново, цветы, поникшие от жара, поднимали головки и распускались с новой силой, а воздух снова наполнялся их сладким дыханием. Это было мгновенное, почти невероятное действо - будто весь мир сжался в один миг и выдохнул обратно гармонию. Я знал, что за это приходится платить, но в тот момент я ничего не жалел. Особняк снова стоял передо мной целым и невредимым, как до того самого вечера, и только глубокая, гудящая усталость в каждой клетке моего тела напоминала мне, что я только что совершил невозможное.

После того вечера я начал избегать её. Раэми, конечно, уже знал о нас - знал, что моя слабость - это она. Знал, что через неё можно управлять мной. Поэтому я сначала отдалился, а потом перестал искать её взгляд в толпе, перестал ждать у дверей, перестал существовать в её жизни. Моя печать стёрла не только воспоминания о том дне, но и все тёплые, светлые моменты нашей дружбы, нашей близости - всё, что связывало нас долгие годы. Люди забыли о трёх фигурах, устроивших бой высших сил в центре праздника, забыли о дыме и криках, как о страшном сне, растаявшем с первыми лучами утра. А она забыла меня. И это была самая горькая цена, которую я когда-либо платил за спасение.

Я не хотел поступать в один университет с ней. Поэтому я выбрал тот, что был менее заметным, тот, что находился дальше от неё. Я хотел дать ей пространство, хотел, чтобы она жила своей жизнью, чтобы она была в безопасности. Но отец потребовал объяснений. Он не понимал, почему его сын, наследник рода, должен ходить в университет, который не соответствует нашему статусу. Он заставил меня перевестись в её университет. В тот самый, для детей богатых людей, куда невозможно было поступить знаниями, а лишь деньгами.

Тогда я снова встретил её. Она была другой - взрослее, серьёзнее, но всё такой же красивой. И я почувствовал, как её печать начала ослабевать в моём присутствии. Она смотрела на меня с непониманием, с лёгким замешательством, но я знал - если я буду рядом, печать разрушится. И тогда она вспомнит всё. Тогда Раэми получит то, чего хочет. Тогда она снова окажется в опасности.

А теперь из-за моих ошибок произошло это. Я не смог защитить её. Я не смог уберечь от него. И теперь я стоял перед лицом смерти, зная, что она в безопасности, но чувствуя, как внутри меня всё рушится от понимания, что я больше никогда не увижу её.
После того дня Небеса выбрали мне наказание. Я знал, что за нарушение закона придётся платить. Знал, что небесный порядок не прощает вмешательства, что за каждое действие, совершённое вопреки правилам, следует расплата. И расплата пришла. Проклятие, которое медленно, но верно поглощало мои силы, день за днём, час за часом, минута за минутой. Я чувствовал, как оно высасывает из меня жизнь, как забирает энергию, как делает меня слабее с каждым новым днём. Но я не жалел. Никогда. Потому что я спас её.

Раэми лишь ускорил этот процесс. Он знал, на что надавить, знал, как манипулировать, знал, где я уязвим. Он наблюдал за мной всё это время, ждал, когда я оступлюсь, когда я сделаю ошибку, когда я ослабею настолько, что не смогу сопротивляться. Он использовал мою любовь к ней как оружие против меня, как рычаг, который позволял ему управлять мной. И сейчас, когда я стоял на пороге смерти, я понимал - он добился своего. Он заставил меня страдать. Он лишил меня всего, что было мне дорого. Но я всё равно не жалел. Потому что она была жива.

Я лишь хотел быть с ней. Только это. Я не просил у судьбы богатства, власти, славы. Я не просил ничего, кроме возможности смотреть на неё, слышать её голос, видеть её улыбку. Я хотел быть рядом, хотел чувствовать её тепло, хотел знать, что она в безопасности. Но даже второй шанс, который мне подарили Небеса, не закончился ничем хорошим. Второй шанс, который я получил, когда появился на свет, когда мне позволили жить - он превратился в цепь, в проклятие, в боль. Я был рождён снова, чтобы любить её, чтобы защищать, чтобы быть рядом. И я всё равно подвёл её.

Я умираю. Она так и не узнает, что я любил её. Что я всегда любил её. Что она была для меня всем - воздухом, светом, смыслом. Она никогда не узнает, что я смотрел на неё с балкона в Пусане, что я прятал улыбку, когда она смеялась, что я засыпал с мыслями о ней и просыпался с ними же. Она так и не узнает, что я был счастлив просто оттого, что она существует, что она дышит, что она живёт в этом мире. Она никогда не узнает, что я отдал бы всё, что у меня есть, - свою жизнь, свою силу, свою душу - лишь бы она была счастлива.

Я очень сожалею, что так вышло. Что я не смог найти другой путь. Что я не смог сказать ей правду. Что я не смог быть рядом с ней так, как хотел. Что я выбрал путь отстранённости, путь холода, путь молчания. Но я был уверен, что это единственный способ защитить её. Я был уверен, что если она будет знать, если она будет рядом, Раэми использует её против меня. И я оказался прав. Но это не делает боль меньше.

А если бы я сделал всё по-другому? Если бы я сказал ей всё с самого начала? Если бы я доверился ей? Если бы я не стирал её память? Может быть, всё бы сложилось иначе. Может быть, мы были бы вместе. Может быть, она была бы рядом со мной сейчас, и я чувствовал бы её тепло, её дыхание, её любовь. Но я знаю - это лишь мечты. Фантазии, которые не имеют смысла. Потому что я не мог поступить иначе. Я не мог рисковать ею. Я не мог позволить Раэми победить. Я не мог позволить ему использовать её. Я ведь не виноват... ведь так?

Этот вопрос терзал меня всё это время. Я прокручивал в голове каждый свой шаг, каждое решение, каждое слово. Я искал ошибку, искал момент, где я мог бы поступить по-другому. Но каждый раз я возвращался к одному и тому же выводу: я не мог поступить иначе. Не мог, потому что любил её. Не мог, потому что боялся за неё. Не мог, потому что я был готов на всё, чтобы она была в безопасности.

Брат. Кайден. Я вспомнил его лицо - серьёзное, настойчивое, почти отцовское. Он говорил мне, он предупреждал меня. Он уговаривал меня, наставлял, пытался достучаться до меня. Я видел его глаза, которые смотрели на меня с болью и тревогой. Он знал, что я иду по краю. Он знал, что я разрушаю себя.

- Тэйюн, остановись. Ты не сможешь спасти её, если погубишь себя, - говорил он мне. - Ты должен подумать о себе. Ты должен найти другой способ. Ты не один.

А я даже не слушал его. Я думал, что знаю лучше. Я думал, что только я могу защитить её. Я думал, что моя жертва будет оправдана. Я думал, что я сильнее, что я справлюсь, что я сделаю всё по-своему. И теперь я умирал, понимая, что он был прав. Что я мог бы сделать иначе. Что я мог бы попросить его о помощи. Что я мог бы довериться ему.

- Прости меня, Кайден, - прошептал я, и мой голос дрогнул. - Я был глупцом. Я думал, что могу справиться сам. Я думал, что знаю, что лучше. Но я ошибался.

Я чувствовал, как сознание ускользает, как мир вокруг меня становится размытым, как звуки затихают. Мои глаза закрывались, и передо мной снова появлялось её лицо. Асами. Она улыбалась мне, как тогда, в Пусане, и протягивала руку. Я хотел коснуться её, хотел сказать, как сильно я её люблю, но я не мог. Я уже не мог.

Прости меня, Асами. Прости, что не сказал тебе этого раньше. Прости, что я не был с тобой. Прости, что я исчезал. Прости, что я не доверился тебе. Прости, что я оставляю тебя одну.

Я ухожу. Но я всегда буду любить тебя. Даже если ты никогда не узнаешь об этом.