Ангел моего забвения

​Кайден прав: я разучился чувствовать себя. Но какой смысл в моих чувствах, если они всё равно никому не приносят счастья?
- Тэйюн

- Хорошо, я поняла. Слова выпали в пустоту сухими, твёрдыми крупицами. Я сказала их - и безучастно пожала плечами, будто речь шла о погоде или о том, что на обед дают в столовой. Но внутри, под кожей, в том месте, где страх граничит с яростью, внезапно кольнуло. Словно сотни ледяных игл вошли в тело одновременно ровно, методично, безжалостно, и я замерла на миг, чувствуя, как холод растекается по венам, вымораживая всё то тёплое и живое, что ещё теплилось где-то глубоко. Мне отчаянно хотелось заговорить до дрожи в челюсти, до солёного привкуса на губах, пересохшие губы уже складывались в слова, где-то в груди разгорался вулкан, но горло сковало глухим спазмом, как обруч на виске, и ни звука не могло вырваться наружу. Гордость пересилила. Обида взяла верх. Я просто развернулась и ушла. Молча. Ни шага назад, ни взгляда через плечо только звон собственных каблуков по коридорному линолеуму, только учащённое дыхание, которое я даже не пыталась успокоить. «Боже, какой же он идиот...» - крутилось в голове, пока я быстрыми шагами мерила бесконечный университетский коридор; руки тряслись от бессилия, пальцы сами собой сжимались в кулаки, и больше всего на свете, до одури, до красной пелены перед глазами, мне хотелось вернуться и ударить его. Разбить ему лицо. Разбить эту ложь, что повисла между нами, как грязная осенняя паутина. Неужели я настолько слепа и глупа? Поверила, будто между нами возникло что-то настоящее, живое, тёплое - то, от чего по утрам хочется улыбаться, - а оказалось лишь моей собственной сумасшедшей фантазией, мыльным пузырём, который лопнул в самый неподходящий момент. Наверное, я действительно сумасшедшая, раз абсолютно все вокруг водят меня за нос и держат в неведении, как нашкодившего ребёнка. Даже мама человек, которому я доверяла безоговорочно, чьи руки я помню теплее любого одеяла, даже она промолчала, скрыв от меня правду, спрятав её за привычной мягкой улыбкой. Какое-то время я стояла на заднем дворе университета, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и пыталась переварить случившееся, разжевать этот комок горечи, но он не проглатывался. Прохладный ветер заставлял съёживаться, пробегал под тонкую кофту, целовал кожу мурашками, но внутри было ещё холоднее. Слёзы катились сами по себе не от слабости, нет, а от безысходности, от той горькой обиды, когда понимаешь, что мир вокруг тебя не такой, каким ты его выдумала. Впрочем, долго плакать мне не позволили: звонок на пару безжалостно вцепился в реальность и заставил идти обратно в душную аудиторию. Лекции сменяли друг друга бесконечной серой лентой, профессора говорили на чужом языке, их голоса сливались в неразличимый белый шум, а я сидела, бездумно уставившись в запотевшее окно, и видела только пустоту ни формул, ни дат, ни лиц. Вдруг чужое прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть, словно от удара током. Я неохотно, словно сквозь вату, повернула голову. Юна. Девушка, которую я ещё утром считала своей лучшей подругой, второй сестрой, той, кому можно позвонить в три часа ночи и просто молчать в трубку. Теперь я была уверена: Юна что-то знает. Её странное, натянутое поведение в последнее время эти ускользающие взгляды, эти недоговорённые фразы невозможно было ничем оправдать, и от этой мысли становилось ещё больнее, потому что близкий человек сознательно утаивал от меня моё собственное прошлое, обращался со мной как с хрустальной куклой, которую берегут от чужих тайн, хотя эти тайны принадлежали мне по праву рождения.

- Асами, что-то случилось? Ты неважно выглядишь... - тихо проговорила моя «заботливая» подруга, заглядывая мне в лицо с напускной тревогой, и в её глазах я прочитала то, чего раньше никогда не замечала: страх. Не за меня, а за себя.
- А что? - я натянуто усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает жёлчная, едкая горечь. - Даже если я поделюсь с тобой своими чувствами и проблемами, ты ведь снова отмахнёшься, скажешь, что я просто влюбилась и накручиваю себя, и сделаешь вид, что ничего серьёзного не происходит.

Раньше мне казалось, что Юна действительно наивна и простодушна, почти как ребёнок, но теперь стало очевидно она лишь умело притворялась глупенькой, носила маску, под которой скрывался холодный расчёт.

- Ч-что?.. - пробормотала она, бледнея так быстро, что даже губы потеряли цвет. Я смерила взглядом её растерянное, застывшее лицо - и ничего больше не ответила, просто снова отвернулась к доске, к этим бессмысленным значкам, которые ровным счётом ничего не значили. После очередной пары объявили длинную перемену. Стремясь сбежать от удушающего внимания однокурсников и этих надоедливых, фальшивых лиц, я поспешно вылетела из аудитории, даже не взяв сумку. Однако Юна тенью последовала за мной, не отставала ни на шаг, её шаги эхом отдавались за спиной. Мы петляли по коридорам, сворачивали в пустые пролёты, пока не оказались в полумраке библиотеки. В том месте, где всегда царила гулкая, почти осязаемая тишина, пахло пылью и старой бумагой, и где время, казалось, остановилось лет двадцать назад. Мой самый первый разговор с Тэйюном состоялся именно в этих стенах, здесь его голос впервые прозвучал для меня не как просто чей-то чужой голос, а как обещание чего-то большего. Не знаю, почему эти непрошеные, болезненные воспоминания всплыли в памяти именно сейчас. Может быть, потому что боль ищет себе убежище в прошлом, там, где ещё было безопасно.

- Асами, да объясни ты наконец, что произошло? - Юна бесцеремонно выдернула меня из мыслей, схватив за локоть достаточно крепко, чтобы оставить следы.
- Объяснить? - я резко вырвала руку, чувствуя, как сдерживаемая ярость прорывает плотину, как волна поднимается откуда-то из солнечного сплетения и заливает всё вокруг. - Может, это вы мне всё объясните?! Почему вы все скрываете от меня моё же прошлое?! Я ведь доверяла тебе, Юна, хоть и замечала, как странно ты себя ведёшь! А Тэйюн... Тэйюн просто эгоист, думающий только о себе, о своей дурацкой безопасности, о своих тайнах, которые он носит как ордена! -

Я и сама не заметила, как из глаз снова хлынули горячие, предательские слёзы, голос сорвался на беспомощный, надтреснутый выдох, в котором не осталось ни капли той гордости, что держала меня последние часы.

- И я ненавижу вас за это! За каждый ваш недомолвленный взгляд, за каждое украденное воспоминание, за то, что вы превратили мою жизнь в паршивый театр, где я играю роль самой наивной дуры! Бросив эти слова ей в лицо, я развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги, только бы не слышать её голоса, только бы не видеть этого виноватого лица. Оставила подругу стоять среди безмолвных книжных стеллажей, одну под тусклой лампочкой, которая моргала, как больной глаз. На последней паре я демонстративно отсела на самый дальний ряд, к самому углу, туда, где профессор даже не смотрит. Злость постепенно угасала, оставляя после себя лишь липкую, выматывающую пустоту - такое чувство, будто из тебя вынули стержень, и ты теперь просто оболочка, бумажный кораблик на мутной воде. «Может, я слишком жестока? - думала я, подперев подбородок рукой и невидящим взглядом смотря на доску. - Вдруг у них есть веская причина, оправдание? Вдруг они не врали мне со зла, а пытались защитить?» Какая же я жалкая. Даже злиться до конца не умею. После мучительных лекций, после того, как профессор трижды вызывал меня к доске, а я не могла выдавить ни слова, после бесконечных, полных вины взглядов Юны из другого конца аудитории я наконец-то уехала домой. Единственное, чего мне хотелось доползти до кровати и уснуть, забыться, стереть этот день из памяти, как стирают с доски некрасивую надпись. «Может, я снова смогу попасть в тот мир? - пронеслось в голове, когда я уже лежала в темноте, укутавшись в одеяло с головой. - Мужчина с часами... Если я не сумасшедшая, то ночью я обязана вернуться туда, к нему». Но сколько бы я ни ворочалась, как ни сжимала подушку, как ни закрывала глаза сон не шёл. Мысли роились, как разъярённые осы, жало за жалом, укус за укусом. Тишина комнаты давила на уши, и в этой давящей тишине я поняла: значит, я всё-таки ненормальная. Потому что если бы я была нормальной я бы спала. А я не спала. Вдруг звонок в дверь. Резкий, неожиданный, такой, от которого подскакивает сердце. Я даже не ожидала, что Кас решит приехать ко мне в такое время, но он стоял на пороге взъерошенный, в расстёгнутой куртке, с пакетом чего-то тёплого в руке. Сказал, что соскучился. Я выгляжу неважно, это он заметил сразу, с первого взгляда, потому что Кас всегда всё замечал, даже когда я врала, что всё в порядке. Сейчас будет допрос, подумала я устало. Но он не стал спрашивать.
- Можешь не рассказывать, - заботливо, почти шёпотом проговорил брат, когда мы сели на диван, и в его голосе не было ни капли привычного командирского тона. - Просто выплесни свои эмоции.

Он обнял меня крепко и тогда я не выдержала. Просто стала плакать в плечо своего брата, громко, взахлёб, как в детстве, когда разбила коленку или когда кто-то отобрал игрушку. Так было всегда: когда мне было обидно или больно настолько, что слова рассыпались в прах, я плакала в плечо Каса. Хоть я и не рассказывала ему, что именно произошло ни про Тэйюна, ни про их заговоры, он всегда каким-то непостижимым образом находил обидчика. Я уснула именно так, с мокрыми щеками и дрожащими плечами, в кольце его рук. Кас может и скрывает что-то, но никогда, ни разу он не оттолкнул меня, не сказал «не ной», не оставил одну с моей болью. Я так счастлива, что у меня есть мой старший братик. Даже когда весь мир превращается в фальшивую декорацию, он остаётся настоящим.

Всё пошло наперекосяк. Я с самого начала знала: эта игра в молчанку - бомба с часовым механизмом, и рано или поздно она рванёт, разметав по кускам всех, кто стоял слишком близко. Чувство вины перед Асами выжигало меня изнутри, оставляя на сердце пепелище чёрное, безжизненное, такое, на котором уже ничего не вырастет. После нашего столкновения в библиотеке она пересела на галерку, на самый последний ряд, и за всё оставшееся время даже не взглянула в мою сторону ни разу, ни на секунду, будто я стала пустотой, будто меня просто не существовало. Оставалось только молиться богу чтобы она благополучно добралась до дома, чтобы с ней ничего не случилось по дороге, пока я не могу её контролировать. Мои мысли хаотично метались от обиды подруги к завтрашнему мероприятию. Я панически боялась, что эти непредсказуемые близнецы устроят какое-нибудь безумие, потому что когда они рядом, когда их двое, обычные законы физики и благоразумия перестают работать. Вечерний Сеул, обычно оглушающий своим неоновым шумом, сигналами такси и криками пьяных компаний, сегодня казался странно притихшим, словно город замер перед бурей, затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Бродя по улицам пустынного района я сама не знала, как оказалась здесь, ноги несли сами я неожиданно заметила Тэйюна. Он сидел на скамейке под тусклым фонарём. Его поза казалась расслабленной откинувшись на спинку, руки в карманы, но по плотно сжатым кулакам, побелевшим костяшкам и застывшему, пустому взгляду было понятно: парень напряжён до предела, до скрежета зубов, до той грани, за которой уже не больно, а просто пусто. Мне стало невыносимо больно за них обоих. И ведь вся эта драма, весь этот спектакль с недомолвками и украденными воспоминаниями разыгрался из-за одной-единственной мрази, одной твари, которая просто не сумела смириться со своим проигрышем, не смогла проглотить обиду. Моей главной ошибкой было позволить этому монстру вообще появиться в нашей жизни, открыть дверь, за которой нас ждал только кошмар. Я виновата во всём в каждой его слезе, в каждом её недоверчивом взгляде, в каждом слове, которое было произнесено слишком поздно или слишком рано. Оторвав взгляд от серого асфальта я разглядывала трещины, в которых засохла прошлогодняя грязь, я столкнулась глазами с Тэйюном.
Заметив меня, он тут же виновато опустил голову, пряча взгляд, будто боялся, что я прочту в его глазах то, что он не готов показать.

Сердце сжалось до размеров виноградины. Ну почему он всегда, абсолютно всегда берёт всю вину на себя, даже ту, в которой не виноват ни на грош? Я уже сделала шаг в его сторону, намереваясь подойти, сказать что-то - что именно, я ещё не придумала, но хотя бы просто быть рядом, как вдруг чья-то тяжёлая, холодная ладонь легла мне на плечо, заставив замереть на месте, будто меня приморозили к земле. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит за спиной. Кайден. Его присутствие я узнавала кожей эта тяжесть, эта давящая энергия, от которой хочется выпрямить спину и не дышать.

- Пойдём, нужно поговорить, - произнёс он тихим, не терпящим возражений тоном, и я послушно развернулась, даже не попытавшись спорить. Спустя несколько минут мы стояли на крыше высотки той самой, откуда открывался вид на весь Сеул, на его бесконечное море огней. Ледяной ночной ветер трепал одежду и волосы, бросал их в лицо, заставлял щуриться, и где-то далеко внизу, едва слышно, гудел город, живущий своей жизнью, равнодушный к нашим маленьким трагедиям.

- Может, если бы мы изначально поступили иначе, ничего этого бы не случилось? - тихо спросила я, опустив ладони на холодные, почти ледяные металлические перила и глядя на раскинувшийся внизу город, который мерцал миллионами безразличных, чужих огоньков.

- Не думай об этом, - Кайден встал рядом, так близко, что я кожей ощутила его тепло, и его пристальный, тяжелый взгляд - не злой, нет, скорее усталый, как у человека, который слишком долго нёс груз, предназначенный для двоих. - Прошлого не воротишь. Всё идёт именно так, как задумано судьбой. Он помолчал, всматриваясь в горизонт, туда, где небо встречалось с землёй в размытой полосе фиолетового, а затем глухо, почти нехотя добавил: - Так даже лучше. Им опасно находиться вместе. Сейчас главное чтобы Тэйюн оставался в безопасности.

Я резко повернулась к нему, не поверив своим ушам, чувствуя, как закипает возмущение где-то в груди, поднимается к горлу:

- Ты только о нём беспокоишься?! А как же Асами?! Я ожидала услышать банальное оправдание, привычное «я защищаю младшего брата», но Кайден лишь горько, едва заметно усмехнулся и в этой усмешке, кривой и невесёлой, сквозила такая глубокая, вековая усталость, что мне стало стыдно за свою вспышку.

- Асами сильная, - сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение, смешанное с болью. - Она умеет за себя постоять, у неё есть стержень, которого нет у большинства. А Тэйюн... Тэйюн привык думать исключительно о других, напрочь забывая о собственных чувствах и безопасности. Он раздаёт себя по кусочкам, пока от него ничего не остаётся. Я боюсь, что в этой безжалостной гонке против чужих, против обстоятельств, против всего мира мой брат окончательно потеряет себя, сотрёт собственное «я» в порошок и даже не заметит этого. На губах Кайдена на мгновение показалась грустная, унылая улыбка - такая, от которой хочется плакать. Он снова перевёл взгляд на светящийся внизу мегаполис, на эти бесконечные нити машин, на эти окна, за которыми живут люди, которым нет до нас никакого дела.

- Асами действительно особенная девушка, - продолжил он, и голос его стал мягче, почти нежным, что было так на него не похоже. - Но её главное проклятие в том, что своей силой - своей волей, своим светом - она притянула к себе двоих. И теперь каждый из нас пытается её удержать, но по-своему, и от этого только больнее всем. Я молча кивнула, глядя в темноту, в этот бесконечный колодец ночного неба. Сложно было не согласиться с его правотой. От этого становилось только холоднее, только пустее внутри. Некоторое время мы неподвижно стояли на краю крыши, поглощённые созерцанием ночного пейзажа, такие маленькие на фоне этого огромного безразличного города, пока Кайден снова не нарушил затянувшуюся тишину:

- Не вини себя во всём, Юна. Всё будет хорошо. Он посмотрел на меня с такой железной, пугающей уверенностью, будто действительно знал будущее наперёд, будто уже прочитал последнюю главу этой истории и знал, что там - хэппи-энд.

- Ты прав, - едва слышно выдохнула я, и ветер унёс мои слова в ночь, растворил их в шуме города. Наш сокровенный, полный тайных смыслов разговор был окончен. Развернувшись, мы молча направились к выходу с крыши, и наши шаги эхом разносились по пустому лестничному пролёту, пока мы не растворились в ночной тени, в этой вязкой, густой темноте, которая умеет хранить секреты лучше любого человека.