Реальность
Арманай вытащила из рюкзака книжку по анатомии и с грохотом поставила ее на стол. Открыв нужную главу, она заставила себя читать. Мысли в голове закружились с новой силой и Арманай, закрыв ладонями уши, принялась читать вслух.
«Ферменты пищеварительной системы», — читала она, но слова гуляли по воздуху, прилипая к стенам, мебели и посуде, не думая усваиваться. «Ферменты…», — кричала она словно находилась в школе и пыталась перекричать гул первоклассников. Через пять минут прочитав весь абзац, она подняла книгу со стола, поднеся ее ближе к лицу и снова начала читать первую строчку. Сдавшись, она принялась листать учебник, задерживаясь на картинках. Наткнувшись на изображение скелета, она выпрямилась, проведя пальцем по нарисованным костям.
2 июня
Арманай сидела на краю молочного цвета дивана напротив Азата, сложив руки на массивный стол из темного дерева. Гремела посуда на железных подносах в руках официантов. На их черных фартуках были нитками вышиты дымящиеся чашки. Прозрачные занавески колыхались от ветра, запуская внутрь запах дождя.
Она взяла черного цвета бумажный стаканчик в правую руку, и чуть не опрокинула его, когда он коснулся ее кожи, поставив на стол.
— Забыли одеть картонку, — оправдывалась Арманай, — надеть, — мысленно поправила она себя, прислонив тыльную часть ладони к щеке.
— Даже не заметил, — Азат немедля снял картонку со своей кружки и попросил подать ее стакан.
— Нет, давай лучше попросим, или ты … Хорошо, — она взяла картонку, забыв поблагодарить.
— Арманай, а можно спросить? Что у тебя там написано? — он кивнул в сторону ее левой руки.
Она прикрыла другой ладонью надпись около запястья.
— Там написано, — она наклонилась к столу, — Азат!
— Не знал, что в моем имени есть буква «р», — он приподнял брови, наблюдая за ее реакцией.
— Хорошо, раз уж ты увидел, здесь написано «Радиус», — Арманай открыла надпись и показала ему. Арманай провела пальцем от запястья со стороны большого пальца к внутренней части локтя, — Вот эта кость так называется. Вчера все никак не могла запомнить какая из этих двоих как называется. Пришлось написать, а отмыть как-то забыла.
***
Она никогда не жила настоящим. Арманай была одновременно в прошлом, переживая все моменты снова и снова, и в фантазийном будущем, где все именно так, как и должно быть. Вот только сейчас, в обоих мирах погасло солнце. И теперь оставалось коротать время во снах, где эти двое помогали забыться.
Арманай стояла на пороге кухни, окинув взглядом пустую плиту и расстроившись, разглядывала Димитрия. Он сидел за столом, разложив на скатерти тысячи фотографий, и вглядывался в каждое изображение. Он поднял глаза на нее и улыбнувшись, как после тяжелого рабочего дня, когда не было сил даже улыбнуться, позвал ее к столу. Ее замерзшие ноги в тонких носках, ступив на кухню, почувствовали приятное тепло от пола. На всех цветных фотографиях она увидела знакомое лицо, и побледнела. Опустившись на стул, Арманай не проронив ни слова рассматривала каждую деталь, дрожащими руками откладывая картинки в сторону и восстанавливая в памяти все детали. Наконец Арманай не выдержала и, поставив локоть на стол, ногтями указательного и большого пальцев впилась в переносицу.
— Он ведь обожал жизнь! Почему его?
— Не говори так, — Димитрий, не отрывая глаз перебирал фотографии.
— Почему не меня? Я ведь столько жалуюсь! Или тех недовольных, агрессивных? — кричала она.
— Хватит, Арманай, хватит! — спокойно сказал Димитрий.
«И как он смеет так говорить?», — разозлилась Арманай, прищурившись, посмотрев на него, и тут же пожалев об этом. Димитрий повернул голову в сторону пустой плиты, чуть наклонившись вперед. Она увидела поблескивающие прозрачные дорожки на его щеках.
— Что случилось? — спросила она, поддавшись вперед и забыв обо всех несчастьях.
От ее вопроса он заплакал сильнее, до крови кусая нижнюю губу.
— Я не могу, это сводит с ума, ты понимаешь?
— Что? Что такое? — сказала Арманай и склонила голову набок.
— Можешь пообещать кое-что?
— Говори уже!
— Давай ты будешь жить так, как раньше, давай завтра, когда проснешься, жизнь станет ярче и ты отпустишь его, потому что так нельзя. Нельзя так жить, Арманай, — сказал Димитрий, всхлипывая.
Она выпрямилась и чуть слышно усмехнулась. Димитрий, казалось, просил разжать ладонь, чтобы ветер подхватил воздушный шарик в ее руках и унес далеко в небо. Только нить уже сплелась с кучей воспоминаний, проникая глубоко под кожу. Оставалось лишь разрезать все связи, чтобы торчащие из-под кожи нити цеплялись за все вокруг. Или, можно превозмогая боль вырвать с корнем все общие события.
Димитрий вздохнул, загибая уголки на фотографиях.
— Да, я понимаю как сложно это может быть, но пообещай не изводить себя, не нужно так говорить про себя.
— Я не могу. Мне плохо, неужели ты не можешь понять? — она вернулась к своим мыслям, игнорируя его.
— Это пройдет, со временем забудется, кстати, ты же смелая. Вот увидишь, скоро само пройдет.
— Уже никогда не пройдет.
— Поверь, мне больно от того, что ты так страдаешь… А его… его уже не спасти, — он продолжал мять уголки фотографий.
— Видимо я это заслужила. А он? Он что сделал?
— Прошу тебя!
— Почему из-за меня страдают люди? И если вы утверждаете, что все сделала МОЯ мысль, то почему меня никто не предупредил? Почему бы не использовать МОЮ, как вы говорите, идею против меня?
— Я не знаю. Не нужно.
Арманай проснулась, не успев ответить. Несказанные слова заполняли грудь и мешали дышать. Она подошла к открытому окну, от приятного голубого неба, как у одеяльца новорожденного, веяло свежестью. Четыре утра. Она побрела умываться, достав ноутбук, который потерялся под бумагами около посуды, с пятнами кофе, чая, и засохшей гречкой. Четыре утра — подходящее время для перечитывания их переписки и опустошения пачки с печеньем. В ответ, хотелось написать: «а представляешь! мне снился какой-то дурацкий кошмар с твоим участием» и получить в ответ его звонок, где его голос успокоит, и скажет, что вышло какое-то недоразумение. Арманай, с каждым новым днем начинала осознавать, что этого уже не случится. Ни-ког-да.
Она убрала телефон и с ноутбуком улеглась на кровать, веря, что комедия — это то, что ей сейчас необходимо. От любимого времяпровождения клонило в сон, а ситуации из фильма, над которыми она бы еще несколько недель назад смеялась, не вызывали у нее абсолютно никаких эмоций. Спустя утомительные двадцать минут, Арманай встала, открыв верхний шкафчик с крупами. Потянувшись к новой упаковке красной фасоли, она задела мешочек с рисом, тот упал, и теперь отдельные рисинки запрыгали по столу, падая на пол. Она наблюдала как пакетик опустошался, вываливая крупу, а затем сев на пол, голыми руками собирала рассыпанное. В голову лезли разные мысли, и от самой основной темнело в глазах. У него наверняка на кухне стояла замоченная фасоль.
Арманай собрала все с пола, отряхнув пыль и волосы с ладоней, а теперь еще и эту мысль. Она вымыла руки, и выключив фильм, укуталась в одеяло. Она представила как по удивительной случайности, оказалась рядом с ним в тот самый день. Арманай бы отняла разговором у него пару драгоценных минут, и он бы никогда не столкнулся с той чертовой машиной. Эти мысли ее успокоили, и она сама не поняла, как заснула.
***
Снова этот голос. Димитрий уже не плакал, но и не улыбался. Он ходил из стороны в сторону, засунув руки в карманы брюк.
— Успокоилась? — спросил Димитрий, не взглянув на нее.
У нее снова появились силы спорить и причитать:
— Нет, — она улеглась на пустую скатерть.
— Зря, так и с ума сойти можно, ты ведь прекрасно понимаешь. Кстати, вместо печенья я бы посоветовал что-нибудь горячее.
— Как-будто тарелка супа мне поможет, — сказала она, прикусив губу.
— Тебе поможет время, и ты сама. Понимаешь?
— Не особо. Я последнее время ничего не понимаю. Как такое вообще могло произойти?!
Он промолчал.
— А ты только со мной разговариваешь? В смысле ты был у его родителей? Как они?
— Только с тобой, — вздохнул Димитрий, отвернувшись.
— Его ведь можно было спасти…
— Наверное, — он пожал плечами.
Арманай выпрямилась.
— Нет, это было утверждение, а не вопрос. И почему ты не говоришь, что я могу его спасти? Разве не из-за этого я не могу нормально поспать? — ее терпение иссякало.
— Я не могу, — он опустился на стул, — это неправильно.
— Еще бы. А то, что так несправедливо, по-твоему, правильно?
— Не мне судить. Я должен… В смысле давай просто помолчим.
— А я могу нормально поспать? Чтобы проснуться, и вспомнить только черный фон? Я же с ума схожу. Что я вам сделала? — она сжала голову ладонями.
— Прости. Так надо.
— А что, если я прямо здесь лягу и усну?
— Попробуй, — все также равнодушно отвечал парень.
Она легла прямо на теплый пол. Димитрий посмотрел на нее сверху, и покачал головой.
— Нет, вставай, давай пройдемся.
— Куда? Не хочу.
— Увидишь. Нельзя чтобы ты потеряла смысл.
— А я уже.
Димитрий протянул ей руку, и Арманай, поразмыслив, все-таки встала. Они вышли на стоптанную дорожку, где-то на холмах, покрытые зеленой травой, что источала приятный сладкий запах. На небе не было ни единой тучки, будто его постирали, вывели пятна и заново повесили.
Они забрались на вершину холма, и Димитрий сел прямо на траву. Арманай расположилась рядом, привыкая к шуму ветра.
— Нравится? — спросил он, но Арманай промолчала. — А Азат?
— Я не знаю. Может это была иллюзия какая-то. И я придумала все это. Этот образ идеального человека, даже если он на самом деле идеален. Я люблю образ, а не его — она вдруг вспомнила их первую встречу, и как не обратила на него должного внимания.
— Неужели? А почему тогда ты так убиваешься? Образ будет жить пока ты жива, — уголки его губ приподнялись.
— Да потому что его уже нет! И это так несправедливо. Причем здесь я.
— Хорошо, понял.
— А я ему нравилась?
— Я не знаю. Неважно это уже. Отнесись к этому как к книге.
— Тогда уж как к фильму, — Арманай усмехнулась.
— Хорошо. Как к фильму. Было. Хороший фильм. Но он закончился.
Арманай посмотрела на Димитрия.
— Где он? Скажи, пожалуйста.
— Ты о чем?
— Его похоронили. Но должно же быть что-то после? Если вы творите такое, значит что-то должно же быть?
Димитрий посмеялся.
— Этот вопрос скорее тебе. Зависит от того, во что веришь. Как думаешь?
— Мама говорила, — она запрокинула голову, — что они превращаются в облака и смотрят на нас оттуда.
— Это хорошо, — Димитрий принялся разглядывать небо, — хорошо, что есть вера. Хотя бы в такое.
— А если правда? Неужели ты не знаешь?
— Неужели я не знаю. — он улыбнулся, — я действительно не знаю.
— Тогда Азат будет самым белоснежным облаком. Белый — цвет счастья.
— Пусть будет так. — Димитрий лег на спину, сложив руки за голову.
Они молча наблюдали за белоснежными облаками на ярко-голубом небе. Облака готовы были спуститься на землю и превратиться в огромные подушки. Или в пушистых животных. Но не в людей. Арманай вздохнула и наконец спросила:
— А кто ты?
Димитрий сел, опираясь ладонями в землю.
— Я? — он улыбнулся, отвернувшись в сторону.
— Ну да, ты.
— Тот, кто тебе поможет принять решение, — он пожал плечами.
— И все? Ангел там, или кто еще есть у вас?
Он засмеялся.
— Нет, я обычный парень. Остального не могу тебе сказать, так уж положено.
— А что бы ты сделал на моем месте?
Димитрий поправил часы у себя на запястье и, помолчав, ответил:
— Не надо. Оставь эту затею. Ты спасешь не мало жизней, я уверен. Но его уже не спасти. Ты слышишь? Его уже не спасти.
— Вы бы определились. Спасти, не спасти.
— Если бы я был на месте Азата, я бы не хотел, чтобы из-за меня убивали человека.
— А Мерей говорит, это из-за меня умер Азат. Так что, он здесь не причем.
— Да, я слышал такую версию. Она же предлагает убить. Так нельзя. Нельзя решать кому жить, а кому нет.
Арманай посмеялась, посмотрев вдаль:
— Люди в моей голове не согласны друг с другом.
Они еще долго сидели молча, наслаждаясь видом, пока Димитрий не спросил о ее решении.
— Я тебя ни в коем случае не тороплю. Но уже надо решаться, — сказал он.
— Я думаю. И пока самое правильное — это убить.
Она боялась последствий. Именно последствия останавливали ее принять окончательное решение. Общество ведь не любило давать людям шансов на исправление. Вряд ли клеймо убийцы улучшило бы ее жизнь. Наверняка люди в формах обвинят ее мать, не поверив маленькой девочке. А в таких случаях оправдания вроде самообороны могли не сработать. У ее отца ведь тоже есть родственники, которые будут жаждать суда и наказания. Этим Арманай сделает только хуже. Только после смерти Азата, казалось, что хуже не бывает.
— А тебя не беспокоит, что ты собираешься убивать не кого-то там, а своего папу? — Димитрий посмотрел ей в глаза.
— Прошу, не называй его так.
— Прости. Не хотел. Прости.
— Ничего. Я не выбирала его, понимаешь? Я выбрала проводить время с Азатом, но не выбирала родиться у него. Я еще много думала по поводу всех этих родственных связей. Если так подумать, то они все — люди, которые могут быть разными. Есть такие, которые тебя любят. А есть такие, которые говорят родителям, что ты не воспитан. Только потому что у них в голове какой-то стандарт. Стандарт ребенка, стандарт жизни, которая должна у тебя быть к тридцати. И хорошо, когда родители им улыбаются и говорят, что сами знают как лучше. — она помолчала, — тебе наверно надоело меня слушать.
— Нет, что ты. Я всегда готов тебя слушать. Правильно говоришь.
— Тогда еще скажу. Я отказываюсь принимать его как отца, потому что он, получается, не любил меня, раз так поступил. А знаешь откуда это? Я много думала. Он не такой, — она помолчала, принявшись играть с сережкой в ухе, — так скажем, типичный. Ему не нужна была такая семья и дети. А общество, дурное общество, сказало, что ему это нужно. Каждому человеку нужна семья и дети для счастья. Вот что говорит общество. И он поверил.
— Я, кажется, начинаю понимать, — сказал Димитрий. — А почему сразу самосуд? Разве сама такая жизнь не наказание?
— Я знала, что он ее боялся. Он боялся смерти. Я сама слышала, как просил дать денег, что на улице стоят ребята и если он сейчас выйдет без ничего, его убьют. У меня чуткий сон. Или стал чутким, когда дома перестало быть безопасно. Надо ведь суметь проснуться от еле слышного скрипа двери и прислушиваться, все ли в порядке. Была глубокая ночь, и я слышала как он, приехав откуда-то, просил денег или украшений. А лучше и того, и другого. Я, не шевелясь, лежала и слушала. Его голос дрожал, он, кажется, впервые на моей памяти был напуган. Круто. У меня дома вместо хомячков и собачек жил самый настоящий вор. Я бы сказала, достаточно вежливый вор.
— И что потом?
— Я лежала и думала. Думала, надо починить замок на моем черном платье. Черный мне к лицу. Маме, по всей видимости, черный не нравился, и я услышала как открылась шкатулка с украшениями. — Арманай усмехнулась. — На ее месте мне было бы жалко. Денег, я имею в виду. Денег жалко. И себя было бы жалко. От меня не было бы никаких вторых, третьих, четвертых и тем более тридцатых шансов. А мне той ночью так хотелось ходить в черном платье. Я представляла как он упадет с лестницы и расшибет себе голову.
Арманай помолчала, а затем, усмехнувшись, продолжила:
— Однажды мы были в гостях, и тетя, усадив его на почетное место, все суетилась: не налить ли ему добавки, не принести ли черного перца и не слишком ли крепкий она налила чай. Мне так хотелось крикнуть, чтобы забрала его к себе, черт возьми. Только так же нельзя. Если ты ненавидишь человека, это не значит, что все остальные тоже должны ненавидеть.
— А разве преступников можно любить?
— Видимо да. Это для тебя они преступники. Для кого-то это мужья, жены…
— Спасибо, что поделилась. Я ценю это, — Димитрий улыбнулся.
Они так и сидели молча, пока Арманай не усмехнулась.
— А знаешь, я тут сижу, вспоминаю, обижаюсь. Если вам верить, то вообще еще и Азата втянула во все это. А отец сидит там, где-нибудь и ему все равно. Он может и не думает. В этой ситуации страдаю пока только я. И Азат.
— В теории все мы все знаем. Это же сложно.
Арманай обещала не плакать, но две слезинки на перегонки покатились по лицу, которые она смахнула рукавом кофты.
— Спасибо тебе.
***
— Было бы все так, как во сне, я бы все отдала, чтобы этот дурацкий сон стал явью, — прошептала Арманай, голос был хриплым, она целый день ни с кем не разговаривала. Ей больше не хотелось убежать, идея горела внутри нее, осветив самые темные уголки ее фантазий. Арманай легла поверх скомканного одеяла, почувствовав крошки. Нет, она вовсе не собиралась плакать, хотя слезы все еще готовы были, как по команде, выйти наружу, даря секундное облегчение. И жаль, что нет обезболивающих для таких случаев, одна таблетка, чтобы успокоить воспоминания. Люди привыкли использовать в таких целях алкоголь и сигареты, но Арманай знала, что они все также неэффективны. Нет, ей сейчас нужно лишь отдохнуть, а не терять контроль над рассудком.
Она вспоминала свои сны и эти длинные разговоры. Ей нравилась эта реальность, в которой есть шанс все исправить. Даже если это она во всем виновата. Она виновата. И тут в ее голове очень четко выстроилась логическая цепочка:
«Если эта мысль возникла из-за отца, то почему я виновата в такой сильной ненависти к нему? Если бы все было как надо, то и этой ужасной мысли бы не возникло», — размышляла она вслух.
«А с другой стороны, с чего такая жестокость? Зачем из года в год вспоминать прошлое, и придумывать разные исходы, ведь это уже свершилось, и повернуть время вспять пока никому не удавалось».
От этих мыслей стало не по себе, ей захотелось закрыть все жалюзи и спрятаться под столом от своих мыслей. А идея ей все равно нравилась, и если бы можно было хоть что-то изменить, думала Арманай, то она бы предпочла Азата, своему отцу. Ведь это так несправедливо.
Слишком рано говорить «всегда», а от осознания что такому уже не бывать, становилось страшно. Она села на кровати, и представила как напротив стоял ее отец. Невысокий осунувшийся мужчина с сединой, подняв густые черные брови, смотрел на Арманай с таким же как у нее цветом глаз. Он сел на стул, забившись в угол.
— Как дела? — банально начала Арманай, представив, как вглядывается в равнодушный взгляд, —Хорошо? А хочешь поинтересоваться как у меня дела? Да? — она выдержала небольшую паузу, а затем перешла на крик:
— Плохо! Ужасно! Я ненавижу тебя, ненавижу! Это надо же такого добиться, чтобы тебя всем сердцем ненавидела РОДНАЯ дочь!
Выдуманная фигура на стуле молча кивала, опустив голову.
— А знаешь, это все ты! ТЫ виноват в том, что так получилось! Если бы не ты, он был бы жив! — по щекам текли слезы, уже так привычные коже, что она их даже не вытирала.
— Если бы не ты! — Арманай не могла остановиться, она закрыла голову руками и плакала, как в тот вечер, когда она сидела, прислонившись к входной двери.
— Это ты! Все ты! — кричала она, хватая ртом воздух.
Когда слов и обвинений не осталось, она лишь продолжала рыдать, не зная как остановиться. Голова кружилась, часть наволочки промокла, и безымянный палец левой руки начал неметь.
Арманай подошла к столу, стены двигались, и она с трудом налила себе воды. Обхватив двумя руками кружку, она выпила содержимое. Вода, смешавшись с остатками чая на дне, стекала по подбородку оставляя мокрые капли на футболке. Арманай, поперхнувшись, начала кашлять, осознавая всю свою беспомощность. Она устремила красные глаза на совершенно пустой стул, ее губы на секунду расплылись в улыбке, и она сквозь зубы сказала:
— Сдохни, тварь! — и бросила кружку в невидимку. Посуда звонко ударилась о стену и раскололась на части. Арманай, одержав мнимую победу, захохотала и упала на кровать.
— Был бы Азат рядом, он бы наверняка помог мне, — сказала Арманай. — Лучше бы ты оказался в той машине. Я бы и не думала плакать.
Понадобились всего-то два предложения, чтобы Арманай полегчало. Она будто бы вышла на свежий морозный воздух и вдохнула полной грудью.
Любовь лечит ненависть. А сейчас только время способно было залечить ту черную дыру в ней, которая непрерывно засасывала всю радость вот уже на протяжении нескольких недель. В голове прыгали бессвязные слова, но у нее не было сил, чтобы собрать их в мысли, умыться, поменять мокрую футболку или хотя бы нормально лечь на кровать. Она ладонью водила по шершавой стене, в поисках выключателя. Щелчок, и комната погрузилась в темноту. Арманай заснула, как маленький ребенок, уставший от собственной истерики.
***
Знакомый запах воды. Открыв глаза, Арманай оказалась на набережной, вода прибывала, ударяясь о бетон. Мерей сидела на голом асфальте, хотя рядом лежал белоснежный плед, опустив ноги в воду по щиколотку. Девушка не обращала на Арманай никакого внимания, уставившись на отблески солнца на воде. Большой оранжевый круг наполовину скрылся за горизонтом и уже не слепил глаз. Арманай, не дождавшись приглашения присела рядом.
— Как дела? — спросила Мерей, повернувшись к Арманай. Она выглядела уставшей и растерянной.
Арманай покосилась на нее, промолчав.
— Бывает, — равнодушно сказала Мерей, не к месту улыбнувшись.
— Ненавижу, — сквозь зубы сказала Арманай.
Мерей отвернулась, словно стараясь скрыть слезы, но она не плакала. — Извини.
— Можно поспать? Я схожу с ума! Я разговариваю сама с собой! — Арманай кричала, казалось, все в тот день были против нее.
— Давай поговорим.
— Нет! Не хочу говорить! Хочу все обратно! — голос сломался, походив на механический, прямо как из компьютера.
— Тебе станет легче, поверь.
— Мне не станет легче! Верните его! Верните! — кричала Арманай, ее голос больно проникал в уши, вызывая рвоту.
— Арманай, давай поговорим.
— К чему разговоры?! Дайте мне нож! Если это единственный способ вернуть его — я согласна! Верните меня туда! — Арманай вскочила с места, ее грубая кожа на стопах ощутила нечто невероятно мягкое, и это на секунду отвлекло ее от мыслей.
— Извини, извини меня! — Мерей схватилась за голову.
Пришел Димитрий, улыбаясь, он присел рядом.
— Я многое пропустил? — сказал он.
Мерей с Арманай не обратили на него внимания.
— Вы же этого и хотели? Чтобы я решила, правильно? Так вот, я решила! Верните меня туда, прошу, — Арманай теперь говорила тихо.
— Нет-нет, сейчас нельзя. Ты злишься, так нельзя. — Мерей замотала головой.
— А когда? Зачем вы мучаете меня? Что я сделала? За что мне такое?!
Глаза Мерей налились кровью, она встала, отряхнувшись.
— Да хоть сейчас! Раз так хочется, так на, убивай его!
— Вот и убью! И мне уже все равно.
Мерей достала нож из кармана пиджака и протянула Арманай.
— На, убей! Прямо сейчас! Держи-ка давай!
Арманай оцепенела, разглядывая как тонкое лезвие поблескивало на свету. Димитрий, увидев оружие встал с места и зашагал к ним.
— Хватит! Никто никого убивать не будет! — прикрикнул он.
— Отстань! — Мерей локтем ударила парня, что тот скрючился от боли.
— Ну что стоишь? Давай, убивай! Или теперь уже все равно на Азата? Неужели тебе его не жалко? Пострадал из-за тебя!
— Дай сюда! — Арманай выхватила нож из ее рук и сжала в ладони. — Ради тебя, Азат.
Димитрий встал между ними, опустив ладони на запястья Арманай. Она, не сопротивляясь, разжала кулаки и парень подхватил падающий нож.
— Мерей шутит. Никто никого не будет убивать. — он смотрел прямо в глаза.
— Почему? Почему так? — повторяла Арманай, уже не обращая никакого внимания на происходящее, стуча зубами. — Я сплю. Это сон. Такого не может быть. Разве я заслужила? Заслужила такое?
— Думаешь, одна такая? — вспылила Мерей, но сделав вдох, продолжила, — Арманай, у меня была только треть твоего и я была счастлива. Ты не так смотришь на мир.
Арманай опустилась на плед, обхватив колени.
— Я рада за тебя. Но мне от этого лучше не стало.
— Скажи что тебе нужно, — сказала Мерей, схватившись за лоб, и поставив свободную руку на пояс.
— Стать счастливой.
— Многие мечтают оказаться на твоем месте. Вот сейчас…
— И что? Что мне теперь сделать? — Арманай развела руками.
— Разве какой-то человека сделает тебя счастливой? В долгосрочном плане — нет.
— А что тогда сделает меня счастливой?
— Ты сама. Есть же люди, вполне себе счастливы. И проходили и проходят через более тяжелые времена чем ты.
— Мо-лод-цы. Правда, я восхищаюсь ими. Восхищаюсь и тобой. Только я так не могу.
Мерей махнула рукой и шагнула навстречу, но Димитрий жестом остановил ее.
— Не видишь, что такой метод не помогает? Почему люди всегда сравнивают с худшим исходом? — Димитрий кричал. Арманай не думала, что он способен был быть в ярости.
— Что, — Мерей усмехнулась, — тоже неблагодарен?
— Я благодарен. Но это не значит, что я должен остановиться на этом. Не так уж сложно признать, что да, кому-то повезло больше. А не тыкать в эти ваши…
Арманай разглядывала как Димитрий говорил, расстегивая и застегивая верхнюю пуговицу пиджака. Впервые в жизни она услышала то, что никак не могла сформулировать вслух. Она действительно была благодарна за все, но жажда получить большее всегда была внутри.
— А если вы способны изменить прошлое, то можно изменить кое-что другое?
Димитрий с Мерей повернули головы в ее сторону.
— Я благодарна. И мне было весело с Азатом все эти дни. Можно я скажу ему, чтобы он тогда и вправду удалил мой номер? Пусть уезжает. Только пусть не приглашает меня на похороны — не надо.
Мерей рассмеялась.
— Так говоришь, как будто он это все специально! Никто не знал, что так случится.
Арманай, не дослушав, продолжала:
— Я с того момента боялась, что близкие мне люди могут вот так поступить. Я стала такой холодной, что могла ожидать предательства от любого. Самое интересное, что от Азата я ничего подобного не ожидала. А он взял и разбил мне сердце.
Димитрий опустил глаза.
— Он же не знал. Если бы он знал, то хотя бы удалил твой номер.
— Если бы знал, то не поехал бы по той дороге. — Арманай рассмеялась. — А что бы ты сделал? Вот представь, тебе во сне приходят люди и говорят такое.
Мерей скрестила руки на груди и сутулясь, ушла.
— Не обращай внимания, — Димитрий посмотрел ей в след, — Я что бы сделал? Даже не знаю. Я бы не хотел убивать.
— Но тебе говорят, что ты уже мыслями убил человека. Тебе, по сути, дают шанс исправиться, — Арманай махнула рукой, — не мне объяснять.
— Надо взять все самое нужное и двигаться вперед. Как при землетрясении, — он улыбнулся.
Краски вокруг начали размываться, приобретая очертания ее темной комнаты.
— Все будет хорошо. И вообще, хватит страдать. Придумала трагедию, — вслух произнесла Арманай, да так убедительно, словно все это из-за сущего пустяка. — С завтрашнего дня будешь спать нормально, не просыпаясь от глупых кошмаров, — заверила она себя.
Достав из шкафа полотенце и чистую пижаму, Арманай зашла в душ, словно надеясь, что вода смоет всю печаль.
Выбравшись оттуда, и босиком оставляя мокрые следы на кафеле, она подошла к зеркалу. Свет из душа мягко падал на предметы, и отражение было не таким четким. Она вытряхнула всю косметику на одну из полок ее шкафа, по очереди накладывая ее на кожу. Пора было жить дальше. Когда занятие утомило ее, и Арманай, умывшись, снова легла спать, чтобы все выяснить.
***
Она снова оказалась у воды, часто моргая, пока в черном силуэте человека, переступавшего с ноги на ногу в такт волнам, она не узнала Димитрия. Он поднял голову и смотрел на нее.
— А где Мерей? Мне надо извиниться, я на нее не знаю зачем накричала, — сказала Арманай, присев на плед.
— Не волнуйся, ей все равно. Точнее, она считает, что заслуживает этого.
Он опустился.
— Почему?
— Да кто его знает, — он пожал плечами, — кстати, не надо верить всему что тебе говорят, разве тебя не учат критически мыслить?
— В смысле?
Он оглянулся, а затем шепотом продолжил:
— Почему ты сразу поверила, что именно из-за твоей идеи все так получилось?
— Это вы с Мерей сказали мне про это. И вообще, я в ваш бред не верю.
— Я не говорил.
— Что?
— Не важно. И тут бесполезно винить себя, некоторые люди не должны были так поступать. А еще, я говорю, что мы на твоей стороне, и эти все наши ночные разговоры не для того, чтобы свести тебя с ума. И может, наконец пора уже поверить в наш, как ты называешь, бред.
— А для чего же?
— Это все для тебя. Потому что ты так захотела.
— Я? Да я вас просила, да я же не сплю нормально! И теперь ты говоришь, что это я так захотела? — Арманай повысила голос. — Зачем ему жить в ненависти? После того случая все пошло наперекосяк. Если я убью его, то избавлю его от этой жалкой жизни. Азат же, будет любить жизнь.
— Ты же не знаешь, как на самом деле лучше для тебя. Может ты сама желала такого, только рассматривала самые безобидные пути. И совсем забыла о существовании тысячи возможных комбинаций, которые приводят к одному и тому же исходу.
Арманай не слушала, внутри все кипело, она сжала кулаки, выжидая пока Димитрий наконец перестанет говорить.
— Бред! Я знаю как для меня лучше. Я уже говорила миллион раз как будет лучше! — она остановилась, и схватившись за голову начала причитать, — не может быть. Я никогда бы не стала кричать. Прости меня! Как же я несчастна! За что мне это все?! За что? Прости!
Димитрий замолчал, разглядывая ее намокшие ресницы. Она была окружена некой оболочкой счастья, через которую, казалось, не проникнет ничего из темной части этого мира. Он наклонился к ней ближе, и произнес ее имя, пытаясь вывести из транса. Она услышала его голос и тут же подняла на него глаза, в надежде увидеть Азата. Нет, напротив нее все также нахмурившись и с приоткрытым ртом сидел Димитрий. Губы парня шевелились, как у рыбы, но Арманай не слышала слов. Она размазывала жидкости по лицу, задыхаясь. Димитрий положил голову ей на плечо, мягкие волосы касались ее кожи, вытягивая всю боль и открывая доступ воздуху.
— Все наладится, вот увидишь, — сказал Димитрий, слова закончились, остались лишь шаблонные фразы. Слова нельзя ввести в вену или артерию, чтобы все они разнеслись по организму и подействовали. Им оставалось лишь ждать, пока остатки слов доберутся до раны и обезболят ее.
— Можно мне обратно? — всхлипывая произнесла Арманай, все еще как примерзшая, не двинувшись с места.
Димитрий встал и, размяв ноги, вытащил телефон. Обстановка сменилась на стены ее комнаты. Не попытавшись обдумать свой сон, она закрыла глаза, отгоняя плохие мысли прочь. Она воображала как стояла в душном метро незнакомого города, засунув в уши неработающие наушники и все время оглядываясь по сторонам. Она обвела взглядом вагон и уже хотела занять себя телефоном, как ее подсознание с запозданием обработало увиденную картинку и заставило обернуться еще раз. В одном из пассажиров она увидела Азата, он смотрел в телефон, склонив голову к поручню. Арманай не раздумывая подошла ближе, на ладони выступил пот, а желудок весь сжался от страха. «А что если он ее не узнает, или еще хуже, не захочет узнавать?» — беспокоились мысли. Только думать уже было поздно, она уже стояла в нескольких шагах от него.
— Азат! — как можно радостнее произнесла она, улыбаясь так, что глаз практически не было видно.
— Арманай, рад встрече, — сказал бы он, недоумевая как ему так быстро удалось вспомнить ее имя.
— Тоже, давно не виделись. Ты как здесь оказался?
— Путешествую, а ты?
— По делам. На какой станции выходишь? — спросила бы Арманай, мысленно держа его за рукав кофты, боясь, что он ответит «сейчас уже выхожу» и скроется от нее в неизвестном направлении.
— Еще не скоро.
— Я тоже, — с облегчением ответила она, продолжая держать его за рукав.
Они разговаривали, смеясь как прежде, рассказывая все-все, что произошло за эти долгие годы. Затем картинка размылась — Арманай совсем не хотела представлять как он уходит от нее, даже в ее воображении, и представила как шла по новенькому зданию аэропорта. На ней ботинки на толстом каблуке и бежевое пальто до колен, волосы завязаны в хвост, и от нее исходило счастье, счастье что они хоть и на несколько минут встретились. Вот и рассказать будет что! Встретиться в другой стране, совсем случайно! Вокруг людно: кто-то спорил с продавцом маленького продуктового магазинчика, кто-то жестикулируя, рассказывал как прошла поездка, а кто-то молча обнимал любимого человека, боясь разлуки. Она же, радовалась, что наконец через несколько часов будет дома, и, что она не взяла много вещей, иначе сложно было бы поднимать чемодан на бесконечных маленьких лестницах.
Пройдя регистрацию, и избавившись от багажа, она села и вытащила телефон разбирать почту, закинув ногу на ногу.
— Арманай? — приятный голос Азата, которому она всегда рада, звучал где-то сбоку. Она подняла глаза, и увидела, как к ней приближается парень, все в той же кофте и серым рюкзаком за спиной. Он подошел и уселся рядом.
— Ты за мной следишь? — она приподняла бровь и напрочь забыв про почту, автоматически положила телефон в карман.
— А может это ты за мной следишь? — сказал бы он, подперев кулаком подбородок.
— Может-может. У тебя этот рейс? В четыре пятнадцать?
— У-гу, весело вышло, да?
— Очень. Так мы же не договорили, как твоя жизнь? Как книги? Мы с тобой после балета так и не виделись. Я так скучала.
Они до самой посадки будут разговаривать, не прерываясь ни на секунду, жадно используя все их совместное время. Затем они неспеша пройдут в самолет, кресла будут располагаться в три ряда, по двое, но, к сожалению, у них будут разные места. Сосед Арманай — мужчина лет сорока, что-то бормотал под нос, втискивая громадную сумку на верхнюю полку. Не сумев запихать ее, он принялся вытаскивать некоторые вещи, раскладывая их как в шкафу, и наконец сел. Когда дружелюбная бортпроводник проходила с конфетами, он взял сразу горсть, предлагая Арманай поступить также, потому что «они же за них заплатила». Арманай лишь улыбнулась и взяла конфетку, благодаря девушку. Через некоторое время после взлета, к ее соседу снова подошла бортпроводник, что-то спрашивая у него. Тот радостно закивал головой и, расстегнув ремень, вскочил с места. А еще через мгновения к Арманай подошел Азат, и сел рядом.
— Азат! Что ты тут делаешь?
— Попросил поменяться. Его долго не пришлось уговаривать, да?
— Наоборот, даже подскочил. Он бы в жизни не согласился поменяться, из принципа.
— Обижен на весь мир?
— Есть такое. Так как его удалось уговорить? — Арманай развела руки в стороны.
— Ну-у, достаточно было сказать, что место будет в бизнес-классе, вот и все.
— Как?! У тебя билет в бизнес-классе?
— Да. У меня же целый литературный проект. Говорил же.
— Стоп. И зачем ты променял комфорт на… на…
— На общение, — подхватывал он.
Арманай так и лежала, уставившись на голую стену комнаты общежития, и улыбаясь, пока ее воображение создавало счастливое будущее. Будущее, которого у Азата уже не было.